— С-с-сорок лет назад, — начал он хриплым голосом, — я мог бы отказаться, но сейчас не могу.
Ей-богу, не могу!
Болезнь Ганта возобновилась с удвоенной силой.
Его лицо стало измождённым и жёлтым, ноги подгибались от слабости.
Было решено, что он снова поедет в Балтимор.
И Хелен поедет с ним.
— Мистер Гант, — уговаривала Элиза, — почему бы вам не бросить всё и не отдохнуть на старости лет?
Вы уже слишком слабы для того, чтобы продолжать дело; на вашем месте я бы ушла на покой.
За мастерскую мы без труда получим двадцать тысяч долларов… Если бы у меня были такие деньги, я бы им показала!
— Она хитро подмигнула.
— За два года я бы удвоила или утроила эту сумму.
Сейчас надо действовать быстро, чтобы не отстать.
Вот как надо вести дела.
— Боже милосердный! — простонал он.
— Это мой последний приют на земле.
Женщина, есть ли в тебе милосердие?
Прошу, дай мне умереть спокойно! Теперь уж недолго осталось.
После моей смерти делай что хочешь, только оставь меня в покое теперь.
Христом богом прошу.
— Он громко захныкал.
— Пф! — сказала Элиза, без сомнения думая этим его подбодрить.
— Вы же совсем здоровы.
Всё это одно воображение.
Он застонал и отвернулся.
Лето в горах умерло.
Листва приобрела едва заметный оттенок ржавчины.
По ночам улицы наполнялись печальным лепетом, и всю ночь на своей веранде он, словно в забытьи, слышал странные шорохи осени.
И все люди, которым город был обязан своим весёлым шумным обликом, таинственно исчезли за одну ночь.
Они вернулись назад в просторы Юга.
Страну всё больше охватывало торжественное напряжение войны.
Вокруг него и над ним слышался сумрак суровых усилий.
Он ощущал смерть радости, но внутри него слепо нарастали изумление и восторг.
Первый лихорадочный припадок, охвативший страну, теперь стал трансформироваться в машины войны — машины, чтобы молоть и печатать ненависть и ложь, машины, чтобы накачивать славу, машины, чтобы заковывать в цепи и сокрушать протест, машины, чтобы муштровать людей и превращать их в солдат.
Но страну осенило и истинное чудо: взрывы на полях сражений бросали свой отблеск и на прерии.
Молодые люди из Канзаса уезжали, чтобы умереть в Пикардии.
Где-то в чужой земле лежало ещё не выплавленное железо, которое должно было их сразить.
Тайны смерти и судьбы читались в жизнях и на лицах, у которых не было никакой своей тайны.
Ведь чудо возникает из союза обыденного и необычного.
Люк уехал в ньюпортскую военную школу.
Бен отправился в Балтимор с Хелен и Гантом, который, перед тем как снова лечь в больницу для лечения радием, предался буйному запою, из-за чего им пришлось переменить гостиницу, а самого Ганта в конце концов уложить в постель, где он стенал и обрушивал проклятия на бога вместо того, чтобы адресовать их устрицам, съеденным в невероятных количествах и запитым пивом и виски.
Они все пили много; но эксцессы Ганта ввергли Хелен в дикую ярость, а Бена исполнили хмурым и злобным отвращением.
— Проклятый старик! — кричала Хелен, хватая за плечи и встряхивая его несопротивляющееся осоловелое тело, распростёртое на постели.
— Так бы и избила тебя!
Разве ты болен? Я всю свою жизнь загубила, ухаживая за тобой, а ты здоровее меня!
Ты надолго переживёшь меня, старый эгоист!
Просто зло берёт!
— Деточка! — ревел он, широко разводя руками.
— Благослови тебя бог, я пропал бы без тебя.
— Не смей называть меня деточкой! — кричала она.
Но на следующий день, по дороге в больницу, она держала его за руку, когда он, дрожа, на мгновение оглянулся на город, который лежал позади и впереди них.