— Здесь я жил мальчиком, — пробормотал он.
— Не тревожься, — сказала она, — мы тебя поставим на ноги.
Ты снова станешь мальчиком!
Рука об руку они вошли в приёмную, где — обрамлённый смертью, ужасом, деловитой практичностью сиделок и мелькающими фигурами спокойных мужчин, с глазами-буравчиками и серыми лицами, которые так уверенно проходят среди разбитых жизней, — раскинув руки в жесте безграничного милосердия, во много раз больше самого большого из ангелов Ганта, со стены смотрит образ кроткого Христа.
Юджин несколько раз навестил Леонардов.
Маргарет выглядела исхудавшей и больной, но великий свет в ней, казалось, пылал от этого только ярче.
Ещё никогда он не ощущал так её огромного безмятежного терпения, великого здоровья её духа.
Все его грехи, вся его боль, всё усталое смятение его души были смыты этим бездонным сиянием; суета и зло жизни спали с него, как грязные лохмотья.
Он словно вновь облёкся в одеяние из света без единого шва.
Но он не мог открыть ей того, что переполняло его сердце: он свободно говорил о своих занятиях в университете, — и больше почти ни о чём.
Его сердце изнемогало от бремени признаний, но он знал, что не может говорить, — она не поймёт.
Она была так мудра, что могла только верить.
Один раз в отчаянии он попытался рассказать ей о Лоре: он выпалил своё признание неловко в нескольких словах.
Он ещё не кончил, а она уже начала смеяться.
— Мистер Леонард! — позвала она.
— Представьте себе этого негодяя с девушкой!
Вздор, мальчик!
Ты даже не знаешь, что такое любовь.
Не выдумывай!
Успеется через десять лет.
— Она нежно посмеивалась про себя, глядя вдаль рассеянным туманным взором.
— Старина Джин с девушкой!
Бедная девушка!
О господи, мальчик!
Тебе ещё долго этого ждать.
Благодари судьбу!
Он резко опустил голову и закрыл глаза.
«Моя чудесная святая! — думал он.
— Вы были ближе ко мне, чем кто бы то ни было.
Как я обнажал перед вами свой мозг и был бы рад обнажить сердце, если бы посмел! И как я одинок, — и сейчас и всегда».
Вечерами он гулял по улицам с Айрин Маллард; город опустел и погрустнел от отъездов.
Редкие прохожие спешили мимо, словно увлекаемые короткими внезапными порывами ветра.
Он был заворожен её тонкой усталостью; она давала ему утешение, и он никогда не касался её.
Но трепещуще и страстно он обнажал перед ней бремя, давившее его сердце.
Она сидела рядом с ним и гладила его руку.
Ему казалось, что он узнал её, только когда много лет спустя вспомнил про неё.
Дом почти опустел.
Вечером Элиза тщательно уложила его чемодан, удовлетворённо пересчитывая выглаженные рубашки и заштопанные носки.
— Теперь у тебя много тёплой одежды, сын.
Побереги её.
Она положила чек Ганта в его внутренний карман и заколола английской булавкой.
— Следи за деньгами, милый.
Ведь неизвестно, с кем тебе придётся ехать в поезде.
Он нервно мялся возле двери — он предпочёл бы незаметно исчезнуть, а не кончить прощанием.
— По-моему, ты мог бы провести последний вечер с матерью, — сказала она ворчливо.
Её глаза сразу затуманились, а губы задёргались в полной жалости к себе горькой улыбке.
— Вот что я тебе скажу!
Очень это странно, а?
Ты и пяти минут со мной не посидишь, а уже думаешь, как бы уйти куда-нибудь с первой попавшейся женщиной.
Хорошо.