Я всегда буду видеть его на площадке с синими губами и присвистывающим клапаном или слышать, как он твердит задания.
А ночью кровать рядом будет пуста.
Пожалуй, с этих пор я буду жить один».
Но остаток семестра он прожил в общей спальне.
Кроме него, там было ещё двое — один алтамонтец, которого звали Л.
К.
Данкен (Л. означало Лоуренс, но все звали его Элк), и ещё один, сын священника епископальной церкви, — Харольд Гэй.
Оба были гораздо старше Юджина: Элку Данкену исполнилось двадцать четыре, Харольду Гэю — двадцать два.
Однако сомнительно, чтобы более редкостная компания чудаков когда-либо собиралась в двух маленьких комнатках, одну из которых они отвели под «кабинет».
Элк Данкен был сыном алтамонтского прокурора, мелкого деятеля демократической партии, всемогущего в делах графства.
Элк Данкен был высок — выше шести футов — и невероятно худ, вернее, узок.
Он уже начал лысеть; лоб у него был выпуклый, а глаза большие, выпученные и бесцветные; под ними его длинное белое лицо постепенно скашивалось к подбородку.
Плечи у него были чуть-чуть сутулые и очень узкие; в остальном его фигура обладала симметричностью карандаша.
Он одевался щегольски в узкие костюмы из голубой фланели, носил высокие крахмальные воротнички, пышные шёлковые галстуки и яркие шёлковые носовые платки.
Он учился на юридическом факультете, но большую часть времени трудолюбиво тратил на то, чтобы не учиться.
Младшие студенты, особенно первокурсники, собирались вокруг него после трапез с открытыми ртами и ловила его слова, как манну небесную, и чем нелепее становились его выдумки, тем алчнее они требовали новых.
Он относился к жизни, как зазывала на ярмарке: многословно, покровительственно и цинично.
Второй их сожитель — Харольд Гэй — был добрая душа, совсем ребёнок.
Он носил очки, и только они придавали блеск унылой серости его лица: он был невзрачно безобразен и ничем не облагорожен; он так долго изумлялся непонятности, по крайней мере, четырёх пятых всех феноменов бытия, что больше уже и не старался их понять.
Вместо этого он прятал свою застенчивость и растерянность за ослиным хохотом, который раздавался всегда некстати, и за глупой усмешкой, исполненной нелепого и дьявольского всезнания.
Приятельские отношения с Элком Данкеном были одним из высочайших взлётов в его жизни; он упивался багряным светом, заливавшим этого джентльмена, курил сигареты с развращённой усмешкой и ругался громко и неловко, с интонациями гуляки священника.
— Харольд!
Харольд! — укоризненно говорил Элк Данкен.
— Чёрт побери, сынок!
Ты совсем, не знаешь меры!
Если так пойдёт и дальше, ты начнёшь жевать резинку и тратить на кино деньги, которые должен был опустить в церковную кружку.
Подумай о нас, прошу тебя.
Вот Джин, совсем ещё юный мальчик, чистый, как нужник в хлеву; ну, а я всегда вращался в лучшем обществе и водил знакомство только с самыми выдающимися буфетчиками и великосветскими уличными девками.
Что бы сказал твой отец, если бы он услышал тебя?
Разве ты не понимаешь, как он был бы шокирован?
Он перестал бы давать тебе деньги на папиросы, сынок!
— Мне наплевать на него и на тебя, Элк! — отвечал Харольд нераскаянно и с ухмылкой.
— Ну их к чёрту, — орал он так громко, как только мог.
Из окон других дортуаров доносился ответный рёв — вопли:
«Катись к чёрту!»,
«Заткнись», — и иронические подбадривания, которые доставляли ему большое удовольствие.
Разбросанная семья собралась на рождество вся.
Ощущение надвигающегося разрушения, утрат и смертей свело их вместе.
Хирург в Балтиморе не сказал ничего обнадёживающего.
Наоборот, он скорее подтвердил смертный приговор Ганту.
— Сколько он может прожить? — спросила Хелен.
Он пожал плечами.
— Моя милая! — сказал он.
— Понятия не имею.
Ведь он — живое чудо.
Вы знаете, что он здесь экспонат номер один?
Его осматривали все наши хирурги.
Сколько он протянет?
Я ничего не смогу сказать — я больше не возьмусь предсказывать.
Когда ваш отец уехал после первой операции, я никак не думал, что увижу его снова.