Успокойся.
Ты Наполеон Бонапарт, а я твой старый друг Оливер Кромвель.
Харольд! — крикнул он.
— На помощь!
Он убил сторожа и убежал.
— Джин! — завопил Харольд Гэй, отбрасывая толстый том при звуке громких имён, упомянутых Элком.
— Что ты знаешь об истории?
Кто подписал Великую Хартию?
— Она не была подписана, — ответил Юджин.
— Король не умел писать, пришлось отпечатать её на мимеографе.
— Верно! — взревел Харольд Гэй.
— А кто был Этельред Ленивый?
— Он был сыном Синевульфа Глупого и Ундины Неумытой, — сказал Юджин.
— Через своего дядю Джаспера, — сказал Элк Данкен, — он был в родстве с Полем Сифилитиком и Женевьевой Неблагородной.
— Он был отлучён папой в булле от девятьсот третьего года, но продолжал отлучаться для случек, — сказал Юджин.
— Тогда он созвал всё местное духовенство, включая архиепископа Кентерберийского доктора Гэя, который и был избран папой, — сказал Элк Данкен.
— Это вызвало великий раскол в церкви.
— Но, как всегда, бог был на стороне больших батальонов, — сказал Юджин.
— Позднее семья эмигрировала в Калифорнию и разбогатела во время золотой лихорадки сорок девятого года.
— Вы, ребята, мне не по зубам! — завопил Харольд Гэй, внезапно вскакивая с места.
— Пошли!
Кто со мной в киношку?
Это было единственное постоянное платное развлечение в городке.
Кинотеатр по вечерам захватывала воющая орда студентов, которые под метким градом арахиса лавиной катились по проходам, вымощенным ореховой скорлупой, а затем трудолюбиво посвящали себя до конца вечера несчастным шеям и головам первокурсников и гораздо менее — рассеянно-жалкому мерцающему танцу марионеток на заплатанном экране, хотя они сопровождали его дружным рёвом одобрения и негодования или советами.
Усталая, но трудолюбивая молодая женщина с тощей шеей почти непрерывно барабанила по разбитому пианино.
Стоило ей остановиться на несколько минут, как вся стая начинала насмешливо выть и требовать:
«Музыки, Мертл!
Музыки!"
Необходимо было разговаривать со всеми.
Тот, кто разговаривал со всеми, был «демократичен», тот, кто не разговаривал, был снобом и получал мало голосов.
Оценка личности, как и все другие оценки, производилась ими грубо и тупо.
Всё выдающееся внушало им подозрение.
Они испытывали непримиримую крестьянскую враждебность к необычному.
Человек блистательно умён?
В нём кроется яркая искра?
Плохо, плохо!
Он ненадёжен, он не здравомыслящ.
Университет был микрокосмосом демократии, пронизанным политическими интересами — общенациональными, региональными, местными.
В студенческом городке были свои кандидаты, свои агенты, свои боссы, свои политические машины, как и в штате.
Юнцы приобретали в университете политическую сноровку, которую позже использовали, верша дела демократической партии.
Сын политикана проходил обучение у своего ловкого родителя ещё до того, как с его щёк исчезал детский пушок, — уже в шестнадцать лет его жизненный путь был твёрдо намечен и вёл в резиденцию Губернатора или к гордым обязанностям конгрессмена.
Такой юноша поступал в университет для того, чтобы сознательно ставить первые свои капканы с приманками, он сознательно заводил дружбу с теми, кто мог пригодиться ему впоследствии.
К третьему курсу, если его усилия увенчивались успехом, он обзаводился политическим агентом, который помогал осуществлению его чаяний в пределах студенческого городка; он внимательно следил за каждым своим действием и говорил с лёгкой напыщенностью, которая мило уравновешивалась сердечностью:
«А, господа!»,
«Как поживаете, господа?»,
«Хорошая погода, господа».
Безграничные просторы мира раскидывали перед ними неиссякаемые чудеса, но лишь немногие позволяли выманить себя из крепости штата, лишь немногие умели расслышать далёкие раскаты идей.
Они не могли представить себе большей чести, чем место в сенате, а путь к этой чести — путь к пределу власти, величия и славы — лежал через юриспруденцию, узкий галстук и шляпу.
Отсюда рождались политика, юридические факультеты, дискуссионные клубы и речи.
Рукоплескания сената, выслушивающего приказ.