Разумеется, в седле были мужланы — они составляли девять десятых всех студентов; звучные титулы находились в их распоряжении, и они принимали все меры предосторожности, чтобы надёжно сохранить свой мир для мужланства и домотканых добродетелей.
И обычно эти высокие посты — председательство в студенческих обществах и клубах и в Ассоциации молодых христиан, а также руководство спортивными командами — поручались какому-нибудь честному серву, который утвердил своё величие за плугом, прежде чем выйти на университетские поля, или какому-нибудь трудолюбивому зубриле, который показал себя во всех отношениях безупречным середнячком.
Такого трудолюбивого зубрилу называли «человеком что надо».
Он был надёжен, здравомыслящ и безопасен.
Он был неспособен на дикие идеи.
Он был прекрасным цветком, взращенным университетом.
Он был приличным футболистом и успевал по всем предметам.
Он во всём показывал хорошие успехи.
И всегда получал хорошие оценки — за исключением нравственности, которая была у него сияюще отличной.
Если он не посвящал себя юриспруденции и не шёл в священники, ему давали стипендию Родса.
В этом странном месте Юджин процветал на удивление.
Он оставался за пределами завистей и интриг — все видели, что он ненадёжен, что он не здравомыслящ, что он в любом отношении неправильная личность.
Он явно не мог стать человеком что надо.
Было очевидно, что губернатора из него не выйдет.
Было очевидно, что политика из него тоже не выйдет, потому что он имел обыкновение говорить какие-то странные вещи.
Он был не из тех, кто ведёт за собой остальных или читает молитвы перед занятиями; он годился только для необычного.
Ну что же, снисходительно думали они, такие нам тоже нужны.
Не все мы созданы для весомых дел.
Он никогда ещё не был так счастлив и так беззаботен.
Его физическое одиночество стало ещё более полным и восхитительным.
Избавление от унылого ужаса болезни, истерии и надвигающейся смерти, который нависал над его скорчившейся семьёй, исполняло его ощущением воздушной лёгкости, пьянящей свободы.
Он пришёл сюда один, без спутников.
У него не было связей.
Даже теперь у него не было ни одного близкого друга.
И такая обособленность была преимуществом.
Все знали его в лицо, все называли его по имени и говорили с ним дружески.
Он не вызывал неприязни.
Он был счастлив, полон заразительной радости и каждого встречал с восторженной пылкостью.
Он испытывал огромную нежность ко всей чудесной и неизведанной земле, которая слепила глаза.
Никогда ещё он не был так близок к ощущению братства со всеми людьми, и никогда ещё он не был так одинок.
Он был полон божественного пренебрежения к условностям.
Радость, как великолепное вино, струилась по его молодому растущему телу; он прыжками, с дикими воплями в горле, мчался по дорожкам, он подскакивал за жизнью, как яблоко, стараясь сосредоточить раздирающее его слепое желание, сплавить в единую идею всю свою бесформенную страсть и сразить смерть, сразить любовь.
Он начал вступать.
Он вступал во всё, во что только можно было вступить. Раньше он не «принадлежал» ни к одной группе, но его манили все группы.
Без особого труда он завоевал себе место в редакции университетского журнала и газеты.
Маленькая капель отличий превратилась в мощную струю.
Сначала дождик брызгал, потом полил как из ведра.
Он был принят в литературные клубы, драматические клубы, театральные клубы, ораторские клубы, журналистские клубы, а весной — и в светский клуб.
Он вступал в них с восторгом, с фанатическим упоением переносил рукоприкладство в процессе инициации и ходил с синяками, прихрамывая, но больше ребёнка или дикаря радовался цветным ленточкам в петлице и жилету в булавках, значках, эмблемах и греческих буквах.
Но эти титулы дались ему не без труда.
Ранняя осень была бесцветна и пуста; тень Лоры всё ещё тяготела над ним.
Она преследовала его.
Когда он вернулся домой на рождество, горы показались ему унылыми и тесными, а город — подлым и зажатым в угрюмой скаредности зимы.
Семья была исполнена нелепой судорожной весёлости.
— Ну, — печально сказала Элиза, щурясь над плитой, — попробуем хотя бы это рождество провести весело и спокойно.
Кто знает, что будет! Кто знает!
— Она покачала головой, не в силах продолжать.
Её глаза увлажнились.
— Может быть, мы последний раз собрались все вместе.
Старая болезнь!