Ты могла бы избавиться от неё, если бы захотела.
Бедняга Джин! — снова засмеялась она.
— Тебе всегда достаётся, а?
— Близится час рождения Христа, — сказал он благочестиво.
Она рассмеялась; потом, глядя в никуда, рассеянно подёргала себя за крупный подбородок.
Его отец почти весь день сидел в гостиной, устремив невидящие глаза на огонь.
Мисс Флорри Мэнгл, сиделка, утешала его мрачным молчанием; она непрерывно покачивалась перед камином — тридцать ударов каблуком по полу в минуту, — крепко скрестив руки на жидкой груди.
Иногда она начинала говорить о болезнях и смерти.
На Ганта было больно смотреть, так он состарился и исхудал.
Тяжёлая одежда складками ложилась на его тощие бёдра, лицо стало, восковым и прозрачным — оно походило на громадный клюв.
Он выглядел чистым и хрупким.
Рак, думал Юджин, расцветает в нём, как какой-то ужасный, но красивый цветок.
Его сознание оставалось ясным, не тронутым маразмом, но оно было печальным и старым.
Говорил он мало, с почти смешной легкостью, но переставал слушать раньше, чем ему отвечали.
— Как твои дела, сын? — спросил он.
— Всё в порядке?
— Да.
Я теперь репортёр университетской газеты; может быть, на будущий год стану редактором.
Меня приняли в разные общества, — продолжал он оживлённо, обрадовавшись редкому случаю поговорить с кем-нибудь из них о своей жизни.
Но когда он взглянул на отца, он увидел, что тот снова пристально смотрит на огонь.
Юджин смущённо умолк, пронзённый острой болью.
— Это хорошо, — сказал Гант, услышав, что он перестал говорить.
— Будь хорошим мальчиком, сын.
Мы гордимся тобой.
Бен приехал домой за два дня до рождества; он бродил по дому, как призрак.
Он уехал ранней осенью, сразу после возвращения из Балтимора.
Три месяца он скитался один по Югу, продавая торговцам в маленьких городках место для рекламы на квитанциях прачечных.
Он не говорил, насколько удалось это странное предприятие; его одежда была безукоризненно аккуратна, но сильно поношена, а сам он исхудал и был ещё более яростно замкнут, чем прежде.
В конце концов он устроился в газету в богатом табачном городе Пидмонте.
Он должен был уехать туда после рождества.
Как всегда, он вернулся к ним с дарами.
Люк приехал из ньюпортской морской школы в сочельник.
Они услышали его звучный тенор на улице — он здоровался с соседями. В дом он ворвался с сильным порывом сквозняка.
Все заулыбались.
— Ну вот и мы!
Адмирал вернулся!
Папа, как делишки?
Ну, бога ради! — кричал он, обнимая Ганта и хлопая его по спине.
— Я-то думал, что увижу больного человека, а ты выглядишь как весенний цветок.
— Ничего, мальчик, ничего.
А ты как? — сказал Гант с довольной усмешкой.
— Лучше быть не может, полковник.
Джин! Как поживаешь, старый вояка?
Отлично! — воскликнул он, не дожидаясь ответа.
— Ну-ну, да никак это старый Лысик! — воскликнул он, тряся руку Бена.
— Я не знал, приедешь ты или нет.
Мама, старушка, — сказал он, обнимая её, — как дела?
На все сто.
Прекрасно! — завопил он, прежде чем кто-нибудь успел что-то ответить.
— Погоди-ка, сын! Что такое? — воскликнула Элиза и отступила на шаг, разглядывая его.