Он наслаждался длиной своего тела, рук и ног, потому что у могучего напитка было больше простора творить своё колдовство.
На всей земле не было человека, подобного ему, никого достойного и способного так великолепно и восхитительно напиться.
Это было величественнее всей музыки, какую ему доводилось слышать, это было величественно, как самая высокая поэзия.
Почему ему этого не объяснили?
Почему никто ни разу не написал об этом, как надо?
Почему, если возможно купить бога в бутылке, выпить его и стать самому богом, люди не остаются вечно пьяными?
Он испытал миг чудесного изумления — великолепного изумления, с которым мы обнаруживаем то простое и невыразимое, что лежит в нас погребённым и ведомо нам, хотя мы в этом не признаёмся.
Такое чувство мог бы испытать человек, если бы он пробудился от смерти в раю.
Потом божественный паралич постепенно сковал его плоть.
Его конечности онемели, язык всё больше распухал, и он уже не мог согнуть его для произнесения хитрых звуков, слагающихся в слова.
Он заговорил громко, повторяя трудные фразы по нескольку раз, бешено хохоча и радуясь своим усилиям.
А над его пьяным телом парящим соколом повис его мозг, глядя на него с презрением, с нежностью, глядя на его смех с печалью и жалостью.
В нём крылось что-то, чего нельзя было увидеть и нельзя было коснуться, что-то над ним и вне его — глаз внутри глаза, мозг внутри мозга. Неизвестный, который обитал в нём и глядел на него со стороны, и был им, и которого он не знал.
«Но, — подумал он, — сейчас я в доме один, и, если можно его узнать, я узнаю».
Он встал и, шатаясь, выбрался из чуждой света и тепла кухни в холл, где горела тусклая лампочка, а от стен веяло могильной сыростью.
Это, подумал он, и есть дом.
Он сел на жёсткий деревянный диванчик и стал слушать холодную капель безмолвия.
Это дом, в котором я жил в изгнании.
В доме есть чужой, и чужой во мне.
О дом Адмета, в котором (хоть я был богом) я столько вынес.
Теперь, дом, я не боюсь.
И призраки могут без страха подходить ко мне.
Если есть дверь в безмолвии, пусть она распахнётся.
Моё безмолвие может быть более великим, чем твоё.
И ты, таящийся во мне, который и есть я, выйди из тихой оболочки тела, не отвергающей тебя.
Нас некому увидеть. О, выйди, мой брат и господин, с неумолимым лицом.
Если бы у меня было сорок тысяч лет, я все, кроме последних девяноста, отдал бы безмолвию.
Я врос бы в землю, как гора или скала.
Распусти ткань ночей и дней, размотай мою жизнь назад к рождению, доведи меня вычитанием до наготы и построй меня вновь всеми сложениями, которых я не считал.
Или дай мне взглянуть в живое лицо мрака; дай мне услышать страшный приговор твоего голоса.
Но не было ничего, кроме живого безмолвия дома, никакая дверь не распахнулась.
Вскоре он встал и вышел из дома.
Он не надел ни шляпы, ни пальто — он не сумел их найти.
Вечер обволакивали густые пары тумана; звуки доносились смутно и радостно.
Земля уже полнилась рождеством.
Он вспомнил, что не купил подарков.
В кармане у него было несколько долларов — пока не закрылись магазины, он должен всем купить подарки.
С непокрытой головой он направился в город.
Он знал, что пьян и шатается, но он верил, что сумеет скрыть своё состояние от встречных, если постарается.
Он упрямо шагал по линии, разделявшей бетонный тротуар пополам, не спуская с неё глаз, и сразу возвращался на неё, когда его относило в сторону.
Около площади улицы кишели запоздалыми покупателями.
На всём лежала печать завершенности.
Люди густым потоком возвращались домой праздновать рождество.
Он свернул с площади в узкую улочку, шагая среди оглядывающихся прохожих.
Он не спускал глаз с черты.
Он не знал, куда идти.
Он не знал, что купить.
Когда он проходил мимо аптеки Вуда, компания у входа захохотала.
Секунду спустя он смотрел на дружески улыбающиеся лица Джулиуса Артура и Ван Йетса.
— Куда это ты направляешься? — сказал Джулиус Артур.