— Забудь об этом! — сказала Хелен.
— Сегодня рождество.
Хоть раз в году проведём время тихо и мирно!
Когда они ушли, Юджин попробовал представить себе их в сладком покое, к которому они так часто взывали.
Результат, подумал он, мог бы оказаться хуже, чем результат любой войны.
В темноте всё вокруг и внутри него отвратительно поплыло.
Но вскоре он провалился в пропасть тяжёлого сна.
Все подчёркнуто простили его.
Они с навязчивой тщательностью обходили его проступок, приятно исполненные рождественского милосердия.
Бен хмурился на него совершенно естественным образом, Хелен усмехалась и тыкала его в рёбра, Элиза и Люк растворялись в нежности, печали и молчании.
От их всепрощения у него гудело в ушах.
Утром отец пригласил его прогуляться.
Гант был смущён и растерян: на него легла обязанность деликатного увещевания — на этом настояли Хелен и Элиза.
Хотя в своё время Гант, как никто, умел метать громы и молнии, трудно было найти человека менее пригодного для того, чтобы рассыпать цветы прощения и благости.
Его гнев бывал внезапным, его тирады рождались сами собой, но на этот раз в его колчане не было ни одной громовой стрелы и его задача не доставляла ему никакой радости.
Он чувствовал себя виноватым, он испытывал такое же чувство, с каким судья мог бы приговорить к штрафу своего вчерашнего собутыльника.
А кроме того: вдруг сын унаследовал его вакхические склонности?
Они молча прошли через площадь мимо фонтана в кольце льда.
Гант несколько раз нервно откашлялся.
— Сын, — сказал он наконец.
— Надеюсь, вчерашний вечер послужит тебе предостережением.
Будет ужасно, если ты пристрастишься к виски.
Я не собираюсь бранить тебя, я надеюсь, что это будет тебе уроком.
Лучше умереть, чем стать пьяницей.
Ну вот!
Слава богу, это позади.
— Конечно! — сказал Юджин.
Он испытывал благодарность и облегчение.
Как все они были добры к нему!
Ему хотелось давать страстные клятвы и торжественные зароки.
Он попытался что-то сказать.
И не сумел.
Сказать надо было слишком много.
Итак, они получили своё рождество, начавшееся с отеческих увещеваний и продолжавшееся в раскаянии, любви и благопристойности.
Они набросили на свои яростные жизни покров условностей, усердно выполняли все церемонии, соблюдали все ритуалы и думали: «Ну, мы ничем не отличаемся от всех других семей»; но они были робки, застенчивы и неуклюжи, как крестьяне во фраках.
Однако молчание они сумели сохранить лишь ненадолго.
Они не были мелочны или злопамятны, а просто не умели сдерживаться.
Хелен бросали из стороны в сторону ветра её истерии, могучие прихотливые волны её темперамента.
Иногда у огня в своём доме она слышала завывание ветра снаружи, жизнерадостность её угасала, и она испытывала к Юджину почти ненависть.
— Просто нелепо, — сказала она Люку.
— Это его поведение.
Он ещё совсем ребёнок, и у него было всё, а у нас не было ничего.
И видишь, к чему это привело? Видишь?
— Высшее образование его погубило, — сказал моряк, не слишком огорчаясь тем, что его свеча запылает ярче на фоне всеобщей испорченности.
— Почему ты не поговоришь с ней? — раздражённо сказала она.
— Тебя она, может быть, послушает, не то что меня!
Скажи ей!
Ты же видел, как она свалила всё на бедного папу?
Неужели ты думаешь, что старик, больной старик — виноват?
И вообще Джин совсем не Гант.