Он пошел в её родню.
Он свихнутый, как все они! Ганты — это мы! — закончила она, горько подчёркивая последние слова.
— У папы были оправдания, — сказал моряк.
— Ему приходилось со многим мириться.
Все его мнения о положении дел в семье предварительно одобрялись ею.
— Вот к сказал бы ей об этом.
Хотя он и вечно копается в книгах, он ничем не лучше нас.
Если он думает, что может задирать передо мной нос, так он глубоко ошибается.
— Пусть только попробует, когда я рядом! — мрачно сказал Люк.
Юджин отбывал множественную эпитимью — его первый великий грех заключался в том, что одновременно он был и слишком далёк, и слишком близок им.
Нынешняя беда усугублялась выпадами Элизы против его отца и осложнялась скрытым, но постоянно вспыхивающим антагонизмом между матерью и дочерью.
Вдобавок он был непосредственной мишенью ворчания и упрёков Элизы.
Ко всему этому он был готов — таково было свойство характера его матери (она любила его не меньше остальных, думал он), а враждебность Люка и Хелен была чем-то неумолимым, бессознательным, неизбежным — чем-то вырастающим из самого существа их жизни.
Он был один из них и нёс то же клеймо, но он не был с ними и не был похож на них.
Много лет его ставила в тупик жгучая загадка их неприязни, а их внезапная теплота и нежность бывали ему непонятны — он принимал их с благодарностью и удивлением, которого ему не удавалось скрыть.
Он оброс скорлупой угрюмости и безмолвия — он почти не разговаривал дома.
Этот случай и его последствия изранили его.
Он сознавал, что к нему несправедливы, но чем больше ему давали почувствовать его вину, тем упрямее он наклонял голову и молчал, считая дни до окончания каникул.
Он безмолвно воззвал к Бену — а взывать не следовало ни к кому.
Старший брат, его давняя опора, исполосованный и ожесточённый собственными невзгодами, мрачно хмурился и резко отчитывал его.
В конце концов это стало невыносимым.
Он чувствовал себя преданным — на него восстали все.
Взрыв произошёл за три дня до его отъезда, когда он стоял в гостиной, весь напрягшись, не показывая и вида.
Почти час со свирепой монотонностью Бен, казалось, сознательно старался вызвать его на нападение.
Он слушал, ничего не отвечая, захлебнувшись болью и яростью и разъяряя своим молчанием старшего брата, который пытался дать выход собственному скрытому крушению.
— …и нечего дуться на меня, уличный хулиган.
Я говорю тебе все это для твоей же пользы.
Я ведь только хочу уберечь тебя от тюрьмы.
— Вся беда в том, — сказал Люк, — что ты не ценишь того, что для тебя делают.
Для тебя делают всё, а у тебя не хватает ума это понять.
Университет тебя погубил.
Юджин медленно повернулся к Бену.
— Хватит, Бен, — пробормотал он.
— Достаточно.
Мне всё равно, что говорит он, но от тебя я больше ничего не желаю слушать.
Именно этого и ждал старший брат.
Все они были раздражены и взвинчены.
— Не смей отвечать мне, дурак, или я раскрою тебе голову!
С придушенным криком мальчик прыгнул на брата, как кошка.
Он опрокинул его на пол, точно ребёнка, но осторожно подхватил его и стал над ним на колени, потому что был потрясён хрупкостью противника и лёгкостью своей победы.
Он старался побороть в себе ярость и стыд, точно человек, который пытается спокойно выдерживать истерики капризного ребёнка.
Он склонялся над Беном, прижав его руки к полу, но тут ему на спину тяжело навалился Люк: возбуждённо крича, он душил его одной рукой и неловко колотил другой.
— Ничего, Б-б-бен, — частил он, — хватай его за ноги.
Началась свалка на полу, сопровождавшаяся таким грохотом опрокинутых совков, утюгов и стульев, что из кухни быстрым галопом примчалась Элиза.
— Господи! — взвизгнула она в дверях.
— Они убьют его!
Но, хотя его и одолели, — или, на гордом языке старых южан, «победили, сэр, но не разбили», — Юджин для своих лет держался прекрасно и продолжал замораживать кровь в жилах противников горловым рычанием, даже когда они, задыхаясь, поднялись на ноги.
— По-м-м-моему, он сошёл с ума, — сказал Люк.
— Он н-набросился на нас без всякого предупреждения.
Герой в ответ на это пьяно дёрнул головой, раздул ноздри и снова жутко зарычал.