Я прожил рядом с вами семнадцать лет, и я чужой вам.
За всё это время ты хоть раз разговаривал со мною как брат?
Рассказал ли ты мне что-нибудь о себе?
Ты когда-нибудь пробовал стать моим другом или хотя бы товарищем?
— Я не знаю, чего ты хочешь, — ответил Люк, — но мне казалось, что я делаю как лучше.
Рассказать о себе — но что бы ты хотел знать?
— Ну, — сказал медленно Юджин, — ты на шесть лет старше меня: ты уезжал учиться, ты работал в больших городах, а теперь ты служишь в военном флоте Соединённых Штатов.
Почему ты всегда держишься, как господь всемогущий? — продолжал он с едкой горечью.
— Я ведь знаю, как ведут себя моряки!
Ты не лучше меня!
Как насчёт выпивки?
А насчёт женщин?
— Так при матери не говорят, — строго сказал Люк.
— Да, сын, — сказала Элиза обеспокоенно, — мне не нравятся такие разговоры.
— Хорошо, я не буду говорить так, — сказал Юджин.
— Но я заранее знал, что ты скажешь именно это.
Мы не хотим, чтобы нам говорили то, что нам и так известно.
Мы не хотим называть вещи своими именами, хотя и готовы называть друг друга оскорбительными кличками.
Мы называем подлость благородством, а ненависть — честью.
Чтобы превратить себя в героя, ты должен выставить меня подлецом.
Ты и в этом не сознаёшься, но это так.
Ну, хорошо, Люк, мы не будем говорить ни о чёрных, ни о белых дамах, с которыми ты, быть может, знаком, раз это тебя смущает.
Продолжай изображать из себя бога, а я буду внимать твоим наставлениям, как мальчик в воскресной школе.
Но я предпочёл бы просто перечесть десять заповедей, в которых всё это изложено короче и лучше.
— Сын, — сказала Элиза со старой своей тревогой и безнадёжностью, — нам надо стараться ладить друг с другом.
— Нет, — сказал он.
— Я один.
Я пробыл тут у вас в ученичестве семнадцать лет, но оно приходит к концу.
Я знаю теперь, что мне удастся спастись; я знаю, что не повинен перед вами ни в каком преступлении, и больше я вас не боюсь.
— Что ты, милый! — сказала Элиза.
— Мы делали для тебя всё, что могли.
В каком преступлении мы тебя обвиняем?
— В том, что я дышу вашим воздухом, ем вашу еду, сплю под вашей крышей; в том, что ваша кровь течёт в моих жилах; в том, что я принимал ваши жертвы и одолжения и в том, что я неблагодарен.
— Мы все должны быть благодарны за то, что имеем, — нравоучительно сказал Люк.
— Много людей с радостью отдали бы правый глаз за те возможности, которые тебе предоставляли.
— Мне ничего не предоставляли! — страстно сказал Юджин, повышая охрипнувший голос.
— Я больше не намерен смиренно сносить в этом доме всё.
Мои возможности я создал сам вопреки вам всем и вашему сопротивлению.
Вы послали меня в университет, потому что у вас не оставалось другого выхода, когда весь город осудил бы вас, если бы вы этого не сделали.
Вы послали меня после того, как Леонарды три года превозносили меня, и послали на год раньше, чем следовало бы, когда мне не было ещё шестнадцати — с коробкой бутербродов, одним сменным костюмом и наставлениями вести себя хорошо.
— Они, кроме этого, посылали тебе деньги, — сказал Люк.
— Не забывай этого.
— Если бы я и позабыл, то вы, остальные, мне об этом напомнили бы, — ответил Юджин.
— В этом-то всё и дело, верно?
Моё преступление в тот вечер заключалось не в том, что я напился, а в том, что я напился не на свои деньги.
Если бы я плохо учился в университете на свои деньги, вы бы не посмели ничего мне сказать, но если я хорошо учусь на ваши деньги, вы не забываете напоминать мне о своей доброте и о моей недостойности.
— Да что ты, сын? — дипломатично сказала Элиза. — Никто и слова дурного не сказал о том, как ты учишься.
Мы гордимся тобой.
— Напрасно, — сказал он угрюмо.
— Я потратил зря немало времени и денег.