Но я кое-что извлёк из этого… во всяком случае, больше других — и работал за своё жалование так, как вы этого заслуживали.
Я дал вам за ваши деньги всё, что положено, и мне не за что вас благодарить.
— То есть как?
То есть как?! — резко сказала Элиза.
— Я сказал, что мне не за что вас благодарить, но я беру свои слова назад.
— Так-то лучше, — сказал Люк.
— Да, мне есть за что вас благодарить, — сказал Юджин.
— Благодарю за каждую грязную страстишку и похоть, живущую в осквернённой крови моих благородных предков.
Благодарю за каждую язву, которая может разъесть меня.
Благодарю за любовь и милосердие, которые мяли меня о лохань за день до рождения.
Благодарю за деревенскую бабку, которая принимала меня и загноила мой пупок.
Благодарю за каждый удар и проклятие, полученные от всех вас в детстве, за все грязные каморки, в которых я спал по вашей милости, за десять миллионов часов жестокости или равнодушия и за тридцать минут дешёвых советов.
— Противоестественный сын! — прошептала Элиза. — Противоестественный!
Ты понесёшь кару, если в небесах есть справедливый господь.
— О, конечно, есть!
Не сомневаюсь! — воскликнул Юджин.
— Потому что я уже несу кару.
Чёрт побери! Всю оставшуюся мне жизнь я должен буду по кусочкам возвращать себе мужество, заживляя и забывая все раны, которые вы наносили мне, пока я был ребёнком.
Когда я в первый раз выбрался из колыбели, я пополз к двери, и с тех пор я всё время пытаюсь спастись.
И теперь наконец я освободился от вас всех, хотя вы ещё можете удержать меня на несколько лет.
Если я и не свободен, то я, во всяком случае, заперт в моей собственной тюрьме, и я постараюсь навести хоть какой-нибудь порядок, внести хоть чуточку красоты в путаницу моей жизни. Я найду выход, пусть хоть через двадцать лет, и найду его один.
— Один? — подозрительно спросила Элиза.
— Куда ты собираешься?
— А! — сказал он. — Ты и не заметила?
Я уже ушёл.
33
Оставшиеся несколько дней каникул он почти не бывал дома, появляясь только, чтобы торопливо поесть, и поздно ночью.
Он ждал отъезда, как узник свободы.
Скорбная, прощальная увертюра — мокрые глаза на перроне, внезапное излучение лихорадочной теплоты чувств, изъявление любви при звуке свистка — на этот раз не растрогала его.
Слёзные железы, начал он понимать, подобно потовым, развились из клеток кожи, и достаточно одного вида паровоза, чтобы выбить из них солёную искру.
А потому он держался со спокойной невозмутимостью джентльмена, который, отправляясь в гости за город, стоит в шумной толпе в ожидании парома.
Он благословил слова, с помощью которых столь удачно определил своё положение как человека на жаловании.
Они выражали и утверждали жизненную позицию, а кроме того, в известной степени оберегали его от постоянной предательской власти чувств.
Всю весну он деятельно отличался во всевозможных областях, зная, что звон подобной монеты будет понятен их ушам.
Он добросовестно сообщал о всех своих достижениях; его имя не раз появлялось в снисходительных алтамонтских газетах.
Гант с гордостью сохранял вырезки и при каждом удобном случае читал их постояльцам.
Юджин получил два коротких неловких письма от Бена, который жил теперь в ста милях от него, в табачном городе.
На пасху Юджин гостил у него — в квартире, где безошибочная судьба Бена вновь бросила его в гостеприимные объятия седовласой вдовы.
Ей было под пятьдесят — красивая глупая женщина, которая ласкала и дразнила его, как обожаемое дитя.
Она с бессмысленным хихиканьем называла его
«Кудрянчиком», на что он отвечал обычной угрюмой мольбой к своему Творцу:
«О, бога ради!
Нет, только послушать!»
Она вновь обрела поразительную девичью проказливость и в припадке игривости вдруг подскакивала к «Кудрянчику», тыкала его под рёбра и упархивала с торжествующим возгласом:
«Ага!
Попался!"
Этот город был навсегда окутан запахом сырого табака, густым и едким, от которого щипало в ноздрях, — он оглушал приезжих, когда они выходили из вагонов, но местные жители отрицали это и говорили:
«Нет, ничем не пахнет!»
И через день приезжий тоже переставал его замечать.
В пасхальное воскресенье Юджин встал в синеве рассвета и пошёл с другими паломниками на Моравское кладбище.