Никогда ещё земля не облачалась в столь яркий наряд, как в этом году.
Война, казалось, открыла залежи руд, о которых страна и не подозревала, обнаруживались колоссальные богатства, росла мощь.
И почему-то это царственное богатство, этот парад мужества людей и денег претворялся в лирическую музыку.
В сознании Юджина богатство, любовь и слава сливались в симфонию, в мир вернулся век мифов и чудес.
Всё стало возможным.
Он поехал домой, натянутый, как тетива лука, и заявил о своём намерении отправиться в Виргинию.
Это вызвало протесты, но недостаточно громкие, чтобы удержать его.
Мысли Элизы были заняты недвижимой собственностью и летним сезоном, Гант глядел во мрак на свою жизнь.
Хелен смеялась над ним и ругала его; потом задумчиво пощипала подбородок.
— Не можешь жить без неё?
Меня ты не обманешь!
Нет, сэр.
Я знаю, зачем тебе понадобилось ехать туда, — сказала она шутливо.
— Она теперь замужняя женщина; может быть, у неё уже есть ребёнок.
Ты не имеешь права преследовать её.
Потом внезапно она добавила:
— Ну, пусть едет, если ему так хочется.
По-моему, это глупо, но решать он должен сам.
Он получил от отца двадцать пять долларов — этого было достаточно, чтобы оплатить железнодорожный билет до Норфолка, и ещё оставалось несколько долларов.
— Помяни моё слово, — сказал Гант, — ты вернёшься через неделю.
Всё это нелепая затея.
Он уехал.
Всю ночь он приближался к ней через Виргинию, приподнявшись на локте на своей полке и зачарованно глядя на романтический край в дремлющих лесах, белый, в пылающем свете луны, как нездешний рассвет.
На заре они прибыли в Ричмонд.
Здесь была пересадка, и ему пришлось ждать.
Он вышел с вокзала и поднялся по холму к прекрасному старинному Капитолию штата, залитому юным утренним светом.
Он позавтракал в закусочной на Борд-стрит, по которой уже шли на работу люди.
Это случайное и краткое соприкосновение с их жизнями, свершившееся после одинокого и дивного приближения к ним сквозь ночь, восхитило его именно своей случайностью.
Все негромкие тикающие звуки города, который начинает свой день, странная привычность голосов в чужом месте, жадно воспринимаемые слухом после грома колёс, казались мистическими и нереальными.
Город существовал только через него, и он удивлялся, как он жил до его приезда, как будет жить после его отъезда.
Он глядел на людей жадными глазами, которые ещё хранили бескрайние лунные луга ночи и прохладную зелёную ширь земли.
Они были точно люди в зоопарке, и он смотрел на них, ища особые опознавательные знаки города, стараясь обнаружить на их телах и лицах еле заметную карту их особого микрокосма.
В нём проснулась великая жажда путешествий — чтобы всегда приезжать, как сейчас, на заре в неведомые города, ходить среди их людей, сидеть с ними, подобно богу в изгнании, несущему в себе огромное видение земли.
Буфетчик зевнул и перевернул шуршащие листы утренней газеты.
Это было странно.
Мимо громыхали трамваи, разъезжаясь по городу.
Торговцы опускали маркизы; он покинул их с наступлением дня.
Час спустя он уже ехал к морю.
В восьмидесяти милях впереди было и море и Лора.
Она спала, не подозревая, что глотающие пространство колеса везут его к ней.
Он глядел на прозрачную голубизну неба, побеленную облачками, на край, поросший соснами и несущий на себе неуловимые признаки болот и сверкающей соли.
Поезд вкатил под пароходный навес Ньюпорт-Ньюс.
Потрясающий паровоз, прекрасный, как корабль, пыхтел с неутомлённой усталостью у конца путей.
Здесь, возле плещущих волн, он остановился, как свершившаяся судьба.
Небольшой пароходик ждал у причала.
Через несколько минут Юджин уже оставил жаркий сумрачный запах пристани и плыл по голубым водам Родса.
Великолепный лёгкий бриз бороздил воду и пел в такелаже пароходика, рождая в его сердце музыку и упоение.
Он широким шагом мерил крохотные палубы, стремительно проходя, мимо удивлённо оборачивающихся людей, и в его горле клокотали дикие звуки.
Поджарые эсминцы, яркий сумасшедший камуфляж грузовых и транспортных судов, ленивый красный вихрь винта, полупогружённого в воду, и лёгкий винный блеск волн сливались в единое сияние и переполняли его восторгом.
Он кричал прямо в глотку громадного ветра, и его глаза были влажны.