На палубах судов сновали аккуратные фигурки в белом; под кормовым подзором огромного французского судна плавали молодые нагие люди.
Они из Франции, — думал он, — как странно, что они здесь.
О, чудо, волшебство и утрата!
Его жизнь походила на большую волну, разбивающуюся в одиноком море; его жадные плечи не находили преграды — он швырял свою силу о пустоту, затеривался и рассеивался, как прядь тумана.
Но он верил, что этот высший экстаз, владевший им и опьянявший его, когда-нибудь сольёт свой свет в единой вспышке.
Он был Фаэтон с грозными конями Солнца, он верил, что его жизнь способна постоянно пульсировать на пределе напряжения и достигнуть извечной вершины.
Раскалённая Виргиния пылала под синим горнилом неба, но на Родсе корабли покачивались в свежеющем бризе войны и славы.
Юджин провёл в норфолкском пекле четыре дня, пока у него не кончились деньги.
Он смотрел, как они иссякают, не испытывая страха, его сердце билось чаще, и он смаковал острое удовольствие от своего одиночества и неведомых изменений своей судьбы.
Он ощущал бьющийся пульс мира, жизнь гудела, как спрятанная динамо-машина, от безграничного возбуждения, которое обещали десять тысяч пьянящих угроз.
Он всё может, всё смеет, станет всем.
Далёкие и могущественные были рядом с ним, вокруг него, над ним.
Не надо было перекидывать мосты через пропасти и взбираться к недоступным вершинам.
Из неизвестности, голода, одиночества он мог быть в один миг вознесён к могуществу, славе, любви.
Транспорт, грузящийся в порту, мог в среду вечером увезти его к войне, к любви, к славе.
Он бродил в темноте у плещущей воды.
Он слышал её зелёные влажные шлепки по обросшим водорослями сваям; он впивал её запах, резкий запах трески, и наблюдал, как грузящиеся в ослепительном свете прожекторов огромные суда медленно оседают в воде.
Ночь была наполнена грохотом огромных кранов, внезапным лязгом лебёдок, криками боцманов и непрерывным громыханием грузовиков на пристани.
Его великая страна впервые собирала воедино свою мощь.
Атмосфера была заряжена убийственным изобилием, буйной разлагающей расточительностью.
Жаркие улицы этого города кишели хулиганами, мошенниками, бродягами со всей страны — чикагские бандиты, отчаянные негры из Техаса, оборванцы из Бауэри, бледные евреи с мягкими ладонями из городских лавок, шведы со Среднего Запада, ирландцы из Новой Англии, горцы из Теннесси и Северной Каролины, косяки проституток — отовсюду.
Для них война была гигантски жирной курицей, осыпающей их золотыми яйцами.
О будущем не думали, в него не верили.
Царило одно торжествующее «сегодня».
И жизнь ограничивалась этой минутой.
Ничего, кроме безумных приливов приобретений и трат.
По вечерам молодые люди с ферм Джорджии, работавшие в порту и на верфях, выходили на улицы щеголять павлиньими перьями.
Мускулистые, загорелые, поджарые, они стояли на тротуарах, в восемнадцатидолларовых бежевых башмаках, восьмидесятидолларовых костюмах и восьмидолларовых шёлковых рубашках в широкую красную и синюю полоску.
Это были плотники, каменщики, десятники — во всяком случае, так они говорили, — и получали они по десять, двенадцать, четырнадцать, восемнадцать долларов в день.
Они переходили с места на место, работали месяц, богато бездельничали неделю, наслаждались краткой оплаченной любовью девушек, с которыми знакомились на пляже или в борделе.
Могучие чёрные грузчики с руками горилл и чёрными лапами пантер зарабатывали шестьдесят долларов в неделю и спускали их за один вечер алого буйства в обществе какой-нибудь мулатки.
В этой толпе незаметно и трезво проходили пожилые, бережливые рабочие: настоящие плотники, настоящие каменщики, настоящие механики — практичные полушотландцы-полуирландцы из Северной Каролины, рыбаки с виргинского побережья, степенные крестьяне со Среднего Запада, которые приехали сюда, чтобы заработать, скопить, нажиться на войне.
Повсюду в этой густой толпе мелькали яркие одеяния крови и славы: улицы наполняли матросы в полощущихся синих брюках и безукоризненно белых рубашках — загорелые, крепкие и чистые.
Военные моряки проходили надменными парами, прямые, как палки, в чванливой броскости шевронов и полосатых брюк.
Серые, угрюмые командоры, тяжёлые на руку унтер-офицеры, элегантные младшие лейтенанты, только что из училища, под руку с чем-то златоволосым и воздушным, проходили среди красных помпонов французских моряков и косолапо шагающих, умудрённых морем англичан.
Со спутанными нестриженными волосами, которые падали ему на глаза, завитками выбивались из прорех его старой шляпы и пышно курчавились на его немытой шее, по этой толпе рыскал Юджин, пожирал её горячечными глазами — днём он обливался потом, который вечером пахнул резко и затхло.
В этом огромном таборе бесприютных бродяг он утратил себя, в этот мир он пришёл из одиночества, как в родной дом.
Жажда путешествий, жажда, томящая американцев, потому что они — раса кочевников, находила некоторое утоление здесь, в этом водовороте войны.
Он утратил себя в толпе.
Он утратил счёт дням.
Его небольшие деньги таяли.
Он переехал из дешёвой гостиницы, которую переполнял блуд, в маленькую меблированную мансарду — в духовку из горячих сосновых досок и просмоленной крыши, из меблированных комнат он перебрался на пятидесятицентовую койку в общежитии Ассоциации молодых христиан, куда возвращался каждую ночь, платил за ночлег и спал в одной комнате с сорока храпящими матросами.
В заключение, когда его деньги кончились, он спал в ночных закусочных, пока его оттуда не выгоняли, на портсмутском пароме и над плещущей водой на гниющей пристани.
По ночам он бродил среди негров и слушал их смачные разговоры; он ходил туда, куда ходили матросы, — по Черч-стрит, где были женщины.
Он бродил в ночи, полной молодой звериной похоти, его худое мальчишеское тело пахло потом, горячечные глаза прожигали темноту.
Ему постоянно хотелось есть.
Деньги кончились.
Но в нём жили голод и жажда, которые нельзя было утолить.
Над хаосом в его мозгу нависла тень Лоры Джеймс.
Тень её нависла над городом, над всей жизнью.