Эта тень привела его сюда; сердце его распухало от боли и гордости; он не станет её искать.
Он был одержим мыслью, что встретит её в толпе, на улице, за углом.
Если он её встретит, он с ней не заговорит.
Он гордо и равнодушно пройдёт мимо.
Он её не увидит.
Она его увидит.
Она увидит его в какой-нибудь блистательный момент, когда прекрасные женщины будут нести ему дань любви и уважения.
Она заговорит с ним; он не ответит ей.
Она будет уничтожена; она будет сломлена; она будет молить его о любви и прощении.
Вот так, грязный, непричёсанный, одетый в лохмотья, в голод и безумие, он видел себя победоносным, героическим, прекрасным.
Эта навязчивая идея сводила его с ума.
По десять раз на дню ему казалось, что он видит на улице Лору, и его сердце рассыпалось в прах: он не знал, что делать и что говорить, убежать или остаться.
Он часами глядел на её адрес в телефонной книге; сидя у телефона, он дрожал от возбуждения, потому что это грозное волшебство покорилось бы одному движению руки, потому что менее чем через минуту он мог бы оказаться с ней — голос к голосу.
Он разыскал её дом.
Она жила в старом деревянном особняке далеко от центра города.
Он рыскал по соседству, принимая все предосторожности, не приближаясь к дому ближе, чем на квартал, и разглядывая его под углом, по касательной, сзади и спереди — украдкой, с бьющимся сердцем, но он ни разу не подошёл к нему прямо, не прошёл мимо него.
Он был гнусен и грязен.
Подмётки его башмаков прохудились, и мозолистые подошвы стукались о горячий асфальт.
От него воняло.
Наконец он попытался устроиться на работу.
Работы было сколько угодно, но баснословную заработную плату, о которой он был наслышан, найти оказалось не так-то легко.
Он не мог поклясться, что он плотник или каменщик.
Он был грязным мальчишкой и выглядел именно так.
Его охватил страх.
Он побывал в военном порту в Портсмуте, на военной базе в Норфолке, на товарной станции. И всюду была работа, сколько угодно тяжёлого физического труда за четыре доллара в день.
Он с радостью согласился бы на это, но выяснилось, что первую плату он получит только через две недели, а деньги, причитающиеся за первую неделю, будут удержаны, чтобы ему было чем перебиться, если он заболеет, попадёт в беду или уйдёт с работы.
А у него не осталось денег.
Он заложил часы, которые Элиза подарила ему на день рождения.
Еврей-закладчик дал ему за них пять долларов.
Тогда он снова отправился на пароходике в Ньюпорт-Ньюс, а оттуда на трамвае по берегу в Хэмптон.
В норфолкской толпе он подхватил слух, что тут можно получить работу на аэродроме и что рабочие получают и стол и жилье за счёт компании.
У длинного моста, который вёл на лётное поле, в дощатой будочке конторы по найму его записали чернорабочим, после чего его обыскал часовой, приказавший ему открыть чемодан.
Потом он побрёл по мосту, подталкивая коленями тяжёлый чемодан, кое-как набитый его грязными пожитками.
В конце концов он, пошатываясь, вошёл во временное здание управления и обратился к управляющему — человеку лет тридцати пяти, бритому, бледному, усталому, носившему голубой козырёк над глазами и нарукавники, и говорившему, не вынимая изо рта жёваной, прилипшей к губе сигареты.
Юджин дрожащими пальцами сунул ему направление, которое ему дали в конторе.
Управляющий бросил на листок беглый взгляд.
— Студент, а, сынок? — сказал он, оглядев Юджина.
— Да, сэр, — сказал Юджин.
— Ты когда-нибудь копал землю весь день напролёт? — сказал управляющий.
— Нет, сэр, — сказал Юджин.
— Сколько тебе лет, сынок? — спросил управляющий.
Юджин немного помолчал.
— Мне… девятнадцать, — сказал он наконец, недоумевая, почему у него не хватило храбрости сказать «двадцать», раз уж он всё равно солгал.
Управляющий устало улыбнулся.
— Это тяжёлый труд, сынок, — сказал он.
— Тебе придётся работать с итальяшками, шведами и всякими там венграми.
Тебе придётся жить в одном бараке с ними и есть с ними.
Они не слишком-то благоухают, сынок.
— У меня нет денег, — сказал Юджин.
— Я буду стараться.