Я не заболею.
Возьмите меня чернорабочим.
Пожалуйста!
— Нет, — сказал управляющий, — не возьму.
Юджин слепо повернулся, чтобы уйти.
— Я вот что сделаю, — продолжал управляющий.
— Я возьму тебя учётчиком.
Так ты будешь служащим.
Как тебе и положено.
Будешь жить в бараке для служащих.
Они все хорошие ребята, — добавил он любезно, — такие же студенты, как и ты.
— Спасибо, — сказал Юджин, с хриплым волнением стискивая пальцы.
— Спасибо.
— Наш теперешний учётчик уходит, — сказал управляющий.
— Утром пойдёшь с ним в конюшню за лошадью.
— За л-л-лошадью? — спросил Юджин.
— Тебе будет нужна лошадь, — сказал управляющий, — чтобы объезжать поле.
Со щемящим волнением под ложечкой, с радостью и страхом Юджин представил себе эту лошадь.
Он повернулся, чтобы уйти.
Ему было невыносимо говорить о деньгах.
— С-с-колько?.. — наконец просипел он, чувствуя, что без этого не обойтись.
Дело есть дело.
— Я дам тебе восемьдесят долларов в месяц для начала, — сказал управляющий с оттенком щедрого великодушия.
— А если ты себя хорошо покажешь, будешь получать сто.
— И содержание? — прошептал Юджин.
— Само собой! — сказал управляющий.
— Это входит в условия.
Юджин, пошатываясь, ушёл со своим чемоданом — в голове у него взрывались шутихи.
Эти месяцы, хотя они и были наполнены страхом и голодом, следует дать лишь в самом кратком изложении, бегло упомянув людей и поступки, с которыми сталкивался затерянный мальчик.
Они принадлежат повести о спасении и странствованиях, а здесь ценны только, как инициация перед путешествием, которое совершит эта жизнь.
Они — прелюдия изгнания, и в их кошмарном хаосе невозможно усмотреть никакого назначения, кроме слепых блужданий души, ощупью ищущей путь к свободе и уединению.
Юджин проработал на аэродроме месяц.
Трижды в день он объезжал летное поле, проверяя номера рабочих в двадцати командах, которые выравнивали, трамбовали, выкорчёвывали из губчатой земли неуклюжие древесные пни и наполняли без конца и устали, словно в тягучем бесплодном бреду, болотистые земляные кратеры, которые бесследно поглощали труд их лопат.
Команды состояли из людей всех рас и состояний: португальские негры, смоляно-чёрные, доверчивые и простодушные, приветствовали его белыми зубастыми улыбками и, указывая на большие белые бляхи со своими номерами, выкрикивали непривычными, экзотическими голосами «пятьдесят девятый, девяносто шестой» и так далее; бездомные бродяги в грязных саржевых костюмах и помятых котелках с отвращением сжимали рукоятки кирок, которые в кровь обдирали их грязные, лишённые мозолей ладони, — их угрюмые злые лица с полоской бороды походили на гнилые зеленовато-жёлтые грибы, вырастающие под бочками.
И ещё там были рыбаки с виргинского побережья, говорившие тягуче и неторопливо, дюжие великаны-негры из Джорджии и с крайнего Юга, итальянцы, шведы, ирландцы — часть огромного компоста, называемого Америкой.
Он познакомился с ними и с их десятниками — жёсткими бесшабашными людьми, седыми и плотоядными, полными быстрой энергии и грубого юмора.
Трясущейся куклой восседая на лошади, которой он боялся, Юджин разъезжал по полю, глядел в небо и иногда почти переставал замечать огромную машину, которая поднималась и опускалась под ним в буром чувственном ритме.
Люди-птицы заполонили синее виргинское небо басистым жужжанием.
Наконец, снова томимый голодом по кораблям и лицам, он ушёл с аэродрома и за одну буйную и пёструю неделю истратил в Норфолке и на виргинских пляжах все заработанные деньги.
Снова почти без гроша, увозя с собой только свирепый калейдоскоп тысячи улиц, миллиона фонарей и въедливый шум карнавала, он вернулся в Ньюпорт-Ньюс, чтобы заняться поисками работы в обществе ещё одного юнца из Алтамонта, такого же безалаберного искателя счастья в работе на войну, с которым он познакомился на пляже.
Этот достойный джентльмен по имени Синкер Джордан был на три года старше Юджина.
Это был красивый беззаботный мальчишка, невысокого роста; он слегка прихрамывал в результате травмы, полученной на футбольном поле.
Характер у него был слабый и неустойчивый, он ненавидел всякие усилия и проявлял упорство только в проклятиях, которые слал своим неудачам.
У них у каждого было по нескольку долларов.
Они сложились и с безалаберным оптимизмом купили у закладчика в Ньюпорт-Ньюс кое-какие плотничьи инструменты — молотки, пилы, угольники.
Они отправились на пятнадцать — двадцать миль от моря в унылый правительственный лагерь, расстилавшийся среди виргинских сосен.
Там они не получили работы и в чёрном отчаянии вернулись в город, который покидали утром с такими радужными надеждами.
До захода солнца они нанялись на верфь, но их рассчитали через пять минут после того, как они приступили к работе, когда они признались ухмыляющемуся мастеру в помещении, полном стружек и негромко похлопывающих приводных ремней, что понятия не имеют о плотницких работах в кораблестроении.
Как, могли бы они добавить, и о любых других.
Теперь они остались совсем без денег, и едва они вышли на улицу, как Синкер Джордан швырнул на мостовую злосчастные инструменты, яростно проклиная глупость, из-за которой они теперь рискуют остаться голодными.