Юджин подобрал инструменты и отнёс их к невозмутимому закладчику, который дал за них лишь немногим меньше, чем они заплатили ему утром.
Так прошёл день.
Они нашли приют в скверном домишке, где Синкер Джордан достойно увенчал своё легкомыслие, вложив остаток их капитала в жадную лапу их хозяйки, которая к тому же, по собственному её признанию, была порядочной женщиной.
Но так как они успели плотно поесть, их окрыляли все надежды, даримые сытым желудком и юностью, — они уснули, и Синкер уснул спокойно, не мучаясь никакими угрызениями.
На другое утро Юджин поднялся с зарёй и после бесплодных попыток разбудить блаженно спящего Синкера отправился к убогим жёлтым причалам, заваленным военным снаряжением.
Всё утро проходив взад и вперёд по пыльной дороге вдоль охраняемых заборов, он получил работу для себя и Синкера у главного учётчика, нервного уродливого человека, упивающегося мелкой тиранией.
Его глазки-буравчики поблескивали из-под очков, а на жёстких щёках постоянно вздувались желваки.
Юджин вышел на работу на следующее утро в семь утра, а Синкер на несколько дней позже, когда истратил последний цент.
Юджин укротил свою гордость и занял несколько долларов у одного из учётчиков.
На эти деньги он и Синкер вели скудное существование до получки — до неё оставалось несколько дней.
Заработанные деньги быстро просочились сквозь их беззаботные пальцы.
И снова у них осталось несколько монет, а до следующей получки было почти две недели. Синкер играл в кости с учётчиками за огромной стеной из мешков с овсом, высившейся на пристани, — проиграл, выиграл, проиграл и встал без гроша, проклиная бога.
Юджин присел на корточки около учётчиков, зажав в ладони последние полдоллара и не обращая внимания на горькие насмешки Синкера.
Он никогда ещё не играл в кости и, естественно, выиграл — восемь долларов пятьдесят центов.
Он, ликуя, встал под аккомпанемент их кощунственного удивления и повёл Синкера обедать в лучший ресторан.
Дня через два он снова пошёл за овсяной штабель со своим последним долларом — и проиграл.
Он начал голодать.
Один томительный день переходил в другой.
Яростный глаз июля обрушивал на пристань нестерпимый блеск.
Подходили и отходили поезда и пароходы, нагруженные до отказа оружием и продовольствием для солдат.
Горячий зернистый воздух над пристанью плыл перед его глазами, наполненный пляшущими точками, чёрные грузчики вереницей катили мимо него свои тачки, а он делал надоевшие пометки на листе.
Синкер Джордан занимал по мелочам у других учётчиков и перебивался с содовой на сыр в маленькой лавочке возле порта.
Юджин не мог просить или занимать.
Отчасти из гордости, но в основном из-за властной инертности характера, которой всё больше подчинялась его воля к действию, он не находил в себе сил заговорить.
Каждый день он обещал себе:
«Я поговорю с кем-нибудь из них завтра.
Я скажу, что мне надо есть и что у меня нет денег».
Но когда он пытался заговорить, у него ничего не получалось.
Когда они приобрели сноровку, их стали оставлять после дневной работы на ночь.
При других обстоятельствах он только радовался бы этой сверхурочной работе, оплачивавшейся в полуторном размере, но когда он еле волочил ноги от утомления, распоряжение задержаться преисполняло его ужасом.
Он уже несколько дней не возвращался в жалкую комнатушку, в которой жил с Синкером Джорданом.
Окончив дневную работу, он забирался в маленький оазис среди мешков овса и погружался в сонное оцепенение, — лязг кранов и лебёдок, непрерывный грохот тачек и отдалённое рявканье судов на рейде мешались в его ушах в странную тихую симфонию.
Он лежал там в затухающих отблесках окружающего мира, а война в течение этого месяца приближалась к своему кровавому апогею.
Он лежал там, как собственный призрак, и с болью, с горем думал о миллионах городов и лиц, которые он никогда не видел.
Он был атом, ради которого существовала вся жизнь, — Цезарь умер, и безымянная вавилонская женщина, и где-то здесь, в этой чудесной умирающей плоти, в этом мириадогранном мозге хранился их след, их дух.
И он думал о странных утраченных лицах, которые он знал, об одиноких фигурах его близких, проклятых, обречённых на хаос, — каждый из них прикован к своему року гибели и утрат: Гант, низвергнутый титан, вперяющий взгляд в необъятные дали прошлого, равнодушный к окружающему его миру; Элиза, как жук, занятая слепым накоплением; Хелен, бездетная, лишённая цели, яростная — огромная волна, разбивающаяся о пустынный бесплодный берег; и, наконец, Бен — призрак, чужак, в эту минуту бродящий по другому городу, проходящий по тысячам улиц жизни и не находящий ни одной двери.
Но на следующий день Юджин почувствовал себя ещё более ослабевшим.
Он сидел, развалившись, на троне из пухлых мешков с овсом, затуманенными глазами следил, как летят мешки на желоб, и ставил кривые галочки на листе, а мимо сновали и сновали грузчики.
Жуткая жара текла сквозь зернистую пыль воздуха, и каждое своё движение он обдумывал заранее, поднимая руку, а потом опуская её так, словно это был посторонний предмет.
В конце дня его попросили вернуться в ночную смену.
Он слышал, качаясь от слабости, далёкий голос главного учётчика.
На раскалённой пристани настал час ужина и внезапно зашумела тишина.
По всему огромному навесу раздавались завершённые звуки: слабая дробь шагов — это к выходу шли рабочие, плеск воды о корпус корабля, шум на сходнях.
Юджин зашёл за штабель и слепо полез наверх в свою укромную крепость.
Мир отхлынул от его гаснущего сознания, все звуки слабели, отдалялись.
«Я немного отдохну, — думал он, — и спущусь работать.
День был жаркий.
Я очень устал».
Но когда он попробовал привстать, то не смог.
Его воля тщетно боролась с неподатливым свинцом его тела, безнадёжно напрягаясь, как человек в клетке.