«Чёрт! — думал он.
— Вот это мужская работа.
Э-эй, пошевеливайтесь, чёрные дьяволы!
Идёт война!» — И он сплёвывал.
Вечером пришёл буксир и увёз его на берег.
Он сел отдельно от грузчиков, стараясь вообразить, что буксир прислали за ним одним.
На дальних виргинских берегах мерцали огоньки.
Он сплёвывал в бурлящую воду.
Когда подходили и отходили товарные составы, грузчики поднимали деревянные мостки, перекрывавшие пути.
Фут за футом, ритмическими рывками они тянули канат, распевая под руководством своего десятника песню любви и труда.
«Джелли Ролл! (Хех!) Джелли Ролл!"
Это были великаны-негры, каждый жил со своей женщиной.
Они зарабатывали от пятидесяти до шестидесяти долларов в неделю.
Раза два в конце лета Юджин ездил в Норфолк.
Он повидался с моряком, но больше не пытался увидеть Лору.
Она казалась далёкой и давно утраченной.
Всё лето он не писал домой.
Он нашёл письмо от Ганта, написанное обычным кудрявым готическим почерком, — больное и дряхлое письмо, написанное горестно и очень издалека.
Утрата! Утрата!
Элиза, крутящаяся в водовороте летнего сезона, приписала несколько практичных слов, чтобы он берёг деньги.
Чтобы он ел как следует.
Чтобы он не хворал.
И был хорошим мальчиком.
Мальчик был узкой колонной коричневой кожи и костей.
За лето он похудел на тридцать фунтов: при росте в шесть футов четыре дюйма с лишним он весил чуть больше ста тридцати фунтов.
Моряк был ошеломлён его худобой и принялся пилить его сердито и шумно.
— Почему ты не с-с-сообщил мне, где ты, идиот?
Я бы послал тебе денег.
Г-господи помилуй!
Пойдём поедим!
Они поели.
Лето шло на убыль.
Когда настал сентябрь, Юджин ушёл с работы и после двух блаженных дней в Норфолке уехал домой.
Но в Ричмонде, где нужно было три часа ждать пересадки, он вдруг передумал и поселился в хорошем отеле.
Он был преисполнен победоносной гордости.
В его карманах лежало сто тридцать долларов, тяжко заработанных его собственным трудом.
Он жил один, он познал боль и голод, но выжил.
Старая жажда путешествий сосала его сердце.
Великолепие тайной жизни наполняло его восторгом.
Страх перед толпой, недоверие и ненависть к групповой жизни, ужас перед всяческими узами, которыми он был связан с ужасной земной семьёй, вновь творили безграничную утопию его одиночества.
Отправляться одному, как он отправился в незнакомые города, встречать незнакомых людей и уходить, прежде чем они успеют узнать его, бродить, подобно собственной легенде, по всей земле — ему казалось, что ничего не может быть лучше этого.
Он думал о своей семье со страхом, почти с ненавистью.
«Господи!
Неужели я никогда не буду свободен? — думал он.
— Чем я заслужил такое рабство?
Предположим… предположим, я был бы сейчас в Китае, или в Африке, или на Южном полюсе.
И я всюду боялся бы, что он умрёт в моё отсутствие. (Он изогнул шею при этой мысли.) И как они будут попрекать меня, если я не окажусь на месте!
Развлекался в Китае (сказали бы они), в то время как твой отец умирал.
Противоестественный сын!
Да! И будь они прокляты!