По дороге в Калифорнию он был зачарован в Новом Орлеане дешевизной и разнообразием тропических фруктов — уличный разносчик предложил ему огромную гроздь бананов за двадцать пять центов, и Гант тут же её купил, а потом на пути через континент никак не мог понять, зачем он купил эти бананы и что дальше с ними делать.
7
Эта поездка в Калифорнию была последним большим путешествием в жизни Ганта.
Он совершил его через два года после возвращения Элизы из Сент-Луиса, когда ему было пятьдесят шесть лет.
В его огромном теле уже начинались процессы разрушения и смерти.
Невысказанное, неоформленное, в нём жило сознание, что в конце концов он попал в капкан жизни и осёдлости, что он проигрывает борьбу со страшной в своём упорстве волей, которая хотела владеть землёй, а не познавать её.
Это была последняя вспышка старой жажды, которая когда-то темнела в маленьких серых глазах и уводила мальчика в новые края и к кроткой каменной улыбке ангела.
И, пространствовав девять тысяч миль, он в пасмурный день на исходе зимы вернулся в унылую нагую темницу гор.
За восемь с лишним тысяч дней и ночей, прожитых с Элизой, сколько раз он трезво и перипатетически воспринимал окружающий мир, бодрствуя от часа до пяти часов утра? Таких ночей было не больше девятнадцати: та, когда родилась Лесли, первая дочь Элизы, и та, когда двадцать шесть месяцев спустя она умерла от холерины; та, когда умер майор Том Пентленд, отец Элизы, — в мае 1902 года; та, когда родился Люк; та, когда он ехал в поезде в Сент-Луис навстречу смерти Гровера; та, когда в «Плейхаусе» (в 1893 году) умер дядюшка Тэддес Ивенс, дряхлый и благочестивый негр; та, когда они с Элизой в марте 1897 года отдавали последний долг у смертного ложа старого майора Айзекса; те три в конце июля 1897 года, когда уже никто не ждал, что Элиза, превратившаяся в костяк, обтянутый белой кожей, всё-таки выздоровеет от тифа; и ещё — в начале апреля 1903 года, когда в тифу при смерти лежал Люк; та, когда умер Грили Пентленд, двадцатишестилетний прирождённый золотушный, туберкулёзный скрипач, пентлендовский каламбурист, по мелочам подделывавший чеки и отсидевший полтора месяца в тюрьме; те три ночи, с одиннадцатого по четырнадцатое января 1905 года, когда ревматизм распинал его правый бок, а он, участник собственного горя, вопиял, понося себя и бога; и ещё в феврале 1896 года у смертного ложа, на котором лежало тело одиннадцатилетнего Сэнди Данкена; и ещё в сентябре 1895 года — мучимый раскаянием и стыдом в городской «каталажке»; в палате клиники Кили в Пидмонте, штат Северная Каролина, 7 июня 1896 года; и 17 марта 1906 года, между Ноксвиллом, штат Теннесси, и Алтамонтом, в ночь завершения семинедельной поездки в Калифорнию.
Каким же показался тогда Ганту Скитальцу край, где стоял его дом?
Сочился серый свет, тая над порожистой речкой, дым паровоза полосами холодного дыхания ложился на зарю, горы были большими, но оказались ближе, ближе, чем он думал.
И среди гор лежал сырой иссохший Алтамонт, унылое зимнее пятно.
Он осторожно сошёл в убогом Игрушечном Городе, замечая, как при его гулливеровском появлении всё становится приземистым, близким и съёжившимся.
Он был большим, всё было маленьким; аккуратно прижимая локти к бокам, он придавил своей тяжестью натопленный игрушечный трамвай, тоскливо глядя на грязную, оштукатуренную, инкрустированную камешками стену отеля «Писга», на дешёвые кирпичные и дощатые склады Вокзальной улицы, на рыжую фанерную недолговечность железнодорожной гостиницы «Флоренция», подрагивающую от раскормленного блуда.
Такие маленькие, маленькие, маленькие, думал он.
А я не замечал.
Даже здешние горы.
Мне скоро будет шестьдесят.
Его желтоватое лицо со впалыми щёками было унылым и испуганным.
Когда трамвай, взвизгнув на стрелке разъезда, остановился, он с угрюмой грустью уставился на плетёное сиденье; вагоновожатый, охрипший от курения, отодвинул дверь и вошёл в вагон, держа ручку контроллёра.
Он задвинул дверь и сел, позёвывая.
— Где это вы были, мистер Гант? — спросил он.
— В Калифорнии, — ответил Гант.
— То-то я гляжу, вас что-то не видно, — сказал вагоновожатый.
Тёплый электрический запах мешался с запахом раскалённой горелой стали.
Мёртв — кроме двух месяцев!
Мёртв — кроме двух месяцев!
О, господи!
Вот к чему всё пришло.
Боже милосердный, этот гнусный, жуткий, проклятый климат.
Смерть, смерть!
Может быть, ещё не поздно?
Край жизни, край цветов.
Каким прозрачным было прозрачное зелёное море.
И столько в нём плавает рыб.
Санта-Каталина.
Кто живёт на Востоке, должен ехать на Запад.
Как я очутился тут?
Южнее, южнее, всё время южнее, а знал ли я — куда?
Балтимор, Сидней… во имя божье — почему?
Лодочка со стеклянным дном, чтобы можно было смотреть вниз.
Она приподняла юбки, когда спускалась.
Где она сейчас?
Два яблочка.
— Джим-то Боуэлс помер, пожалуй, пока вас не было, — сказал вагоновожатый.
— Что?! — возопил Гант.
— Боже милосердный, — печально поахал он, снижая тон, и спросил.
— А отчего?
— Воспаление лёгких, — сказал вагоновожатый.
— Поболел четыре дня — и всё.