И он не глядел на неё.
Их разделяла жестокая и горькая вражда.
Она ушла, и Бен мгновение спустя сказал без всякого гнева:
— Я ничего не добился в жизни.
Я неудачник.
Я слишком долго оставался с ними.
Мои лёгкие никуда не годятся: меня даже в армию не берут.
Не хотят даже дать немцам шанс убить меня.
Мне так ничего и не удалось достичь.
Чёрт побери! — воскликнул он с нарастающим бешенством.
— Зачем всё это?
Ты способен это понять, Джин?
Действительно ли всё так или кто-то сыграл с нами дурную шутку?
Может быть, нам всё это снится.
Как по-твоему?
— Да, — сказал Юджин.
— Именно так.
Но я хотел бы, чтобы нас разбудили.
— Он помолчал, задумчиво глядя на своё худое голое тело, на секунду изогнувшееся в постели.
— А может быть, — сказал он медленно, — может быть, ничего нет и некого будить.
— К чёрту! — сказал Бен.
— Поскорее бы уж всё это кончилось!
Юджин вернулся в Пулпит-Хилл в разгар военной лихорадки.
Университет превратился в военный лагерь.
Юноши, достигшие восемнадцати лет, набирались в офицерские школы.
Но ему ещё не исполнилось восемнадцати.
До его дня рождения оставалось две недели.
Напрасно умолял он комиссию о снисхождении.
Какое значение имеют две недели?
Не могут ли его зачислить сразу после дня рождения?
Нет, — сказали они.
Что же ему делать?
Они сказали, что он должен ждать следующего набора.
Сколько придётся ждать?
Всего два-три месяца, — уверяли они.
Он воспрянул духом.
Его снедало нетерпение.
Не всё ещё было потеряно.
Если ему повезёт, к рождеству он будет достоин надеть хаки, а к весне, с божьей помощью, приобщится к высоким привилегиям, сулящим окопных вшей, горчичный газ, размозжённые мозги, пробитые лёгкие, распоротые кишки, удушение, грязь и гангрену.
Из-за края земли доносился великолепный топот марширующих ног, яростная манящая песня труб.
С нежной улыбкой, адресованной любимому себе, он видел на своих юных смелых плечах полковничьи орлы.
Он видел себя асом Гантом, соколом воздушных небес с шестьюдесятью тремя гуннами на счету в девятнадцать лет.
Он видел, как идёт по Елисейским полям с красивой сединой на висках, с левой рукой из самой лучшей пробки и в обществе пышной молодой вдовы французского фельдмаршала.
Впервые он узрел романтическую прелесть увечья.
Безупречно сложенные герои его детства казались ему теперь дешёвкой — они годились лишь на рекламу воротничков или зубной пасты.
Он жаждал того скрытого благородства, той умудрённости жизнью и страданиями, достичь которых никак невозможно без деревянной ноги, восстановленного носа или багрового шрама от пули на виске.
А пока он усердно ел и выпивал галлоны воды в надежде увеличить свой вес.
Он взвешивался раз десять на дню.
Он даже пытался систематически заниматься гимнастикой: разводил руки в стороны, делал наклоны корпусом и прочее.
И он обсуждал свою дилемму с преподавателями.