Истово, серьёзно он вёл схватку со своей душой, со смаком пускал в ход вдохновенный жаргон этого крестового похода.
Но разве, — говорили преподаватели, — пока его место не здесь?
Велит ли ему идти его совесть?
Если так, — говорили они торжественно, — им больше нечего добавить.
Но подумал ли он обо всем в более широком аспекте?
— Разве не здесь, — убедительно говорил заместитель декана, — ваш Сектор?
Разве ваш фронт не здесь в университете?
Разве не здесь должны вы Приложить Все Свои Силы?
О, я знаю, — продолжал он с горестной улыбкой, — было бы гораздо легче отправиться туда.
Мне самому пришлось выдержать такую же борьбу с собой.
Но ведь все мы теперь часть Армии; мы все — Солдаты Свободы!
Мы все Мобилизованы во имя Истины.
И каждый должен Вносить Свой Вклад там, где он всего полезнее.
— Да, — сказал Юджин с бледным мученическим лицом, — я знаю.
Я знаю, что не прав.
Но, сэр, когда я думаю об этих кровожадных чудовищах, когда я думаю о том, чем они грозят всему, что Нам Дорого, когда я думаю о Маленькой Бельгии, а потом о Моей Собственной Матери, Моей Собственной Сестре… — Он отвернулся, сжимая кулаки, без памяти влюбленный в себя.
— Да, да, — мягко сказал заместитель декана, — для юноши с такой душой, как ваша, это очень нелегко.
— О сэр, это тяжко! — страстно воскликнул Юджин.
— Уверяю вас, очень тяжко!
— Мы должны терпеть, — сказал декан негромко.
— Мы должны закалиться в огне.
На весы брошено Будущее Человечества.
Глубоко взволнованные, они немного постояли молча, осиянные лучезарной красой своих героических душ.
Юджин был заместителем редактора университетской газеты.
Но, поскольку редактор был в армии, вся работа лежала на нем.
Все были в армии.
За исключением нескольких десятков худосочных первокурсников, горстки калек и его самого, все, казалось, были в армии.
Все члены его землячества, все его однокурсники, которые не успели завербоваться раньше, и многие молодые люди, прежде и не помышлявшие об университете, — все были в армии.
«Папаша» Рейнхарт, Джордж Грейвс, Джулиус Артур, некоторое время неудачно подвизавшиеся в других университетах, и множество молодых алтамонтцев, никогда не переступавших порог высших учебных заведений, все были зачислены в студенческую армию.
В первые дни, пока не установился новый порядок, Юджин виделся с ними часто.
Затем, когда шестерёнки машины заработали более плавно и университет превратился в большой военный лагерь с размеренной монотонностью учений, еды, занятий, смотров и сна, он опять оказался в стороне, одиноким, занимающим особое и влиятельное положение.
Он Исполнял Свой Долг.
Он Высоко Держал Факел.
Он Вносил Свой Вклад.
Он был редактором, репортёром, цензором и выпускающим.
Он писал последние известия.
Он писал передовицы.
Он опалял их пламенными словами.
Он возвеличивал крестовый поход.
Им владела вдохновенная жажда убийства.
Он приходил и уходил, когда хотел.
Когда ночью в казармах гасли огни, он бродил по парку, презрительно не обращая внимания на электрические фонарики и на небрежные извинения усердных желторотых лейтенантов.
Он поселился в городе вместе с долговязым трупом — студентом-медиком с ввалившимися щеками и куриной грудью, по фамилии Хестон.
Три-четыре раза в неделю его возили по разбитой дороге в Эксетер, где в маленькой типографии он впивал добротный тёплый запах стали и краски.
Потом, когда вспыхивали фонари, он бродил по унылой главной улице города, ужинал в греческом ресторане, флиртовал с двумя-тремя случайными, пугливо озиравшимися женщинами, пока к десяти часам ресторан не затихал, а тогда он возвращался обратно в автобусе, сидя рядом с пьяным старым моржом, который гнал, как бешеный, и которого звали
«Пьянчуга» Янг.
Начался октябрь и период холодных моросящих дождей.
Земля стала размокшим месивом грязи и гнилых листьев.
Деревья устало и беспрерывно роняли капли.
Настал его восемнадцатый день рожденья, и он снова, в трепещущем напряжении, обратился к войне.