«Бен и я здесь, возле ратуши, банка, бакалейной лавки, — думал он.
— Почему здесь?
В Гатах238 или в Исфагани.
В Коринфе или Византии.
Не здесь.
Это лишено реальности».
Мгновение спустя большой автомобиль затормозил перед «Диксилендом».
В холле тускло горела лампочка, пробуждая в нём тоскливые воспоминания о сырости и сумраке.
Более тёплый свет горел в гостиной, окрашивая опущенную штору на высоком окне в тёплый и мягкий оранжевый цвет.
— Бен в той комнате наверху, где свет, — прошептал Люк.
Юджин с похолодевшими сухими губами взглянул вверх, на мрачную спальню с безобразным викторианским фонарём.
Она была рядом со спальной верандой, где всего три недели назад Бен швырнул во тьму яростное проклятие своей жизни.
Свет в комнате больного был серым, и перед ним возникло угрюмое виденье беспомощной борьбы и неприкрытого ужаса.
Они, все трое, тихо прошли по дорожке и вошли в дом.
В кухне слышались голоса и негромкий звон посуди.
— Папа вон там, — сказал Люк.
Юджин вошёл в гостиную, где в одиночестве перед ярким огнём сидел Гант.
Он тупо и рассеянно поглядел на сына.
— Здравствуй, папа, — сказал Юджин, подходя к нему.
— Здравствуй, сын, — сказал Гант.
Он поцеловал мальчика щетинистыми подстриженными усами.
Его узкая губа задрожала.
— Ты слышал о своём брате? — всхлипнул он.
— Только подумать, что такое обрушилось на меня, старого и больного.
О Иисусе, это ужасно…
Из кухни пришла Хелен.
— Здравствуй, Верзила! — сказала она, крепко обнимая его.
— Как поживаешь, голубчик?
Он вырос дюйма на четыре с тех пор, как уехал, — насмешливо сказала она и хихикнула.
— Да ну же, Джин, развеселись!
Не гляди так мрачно.
Пока есть жизнь, есть и надежда.
Он же ещё не умер!
— И она разразилась слёзами, хриплыми, неудержимыми, истерическими.
— Подумать, что меня ждало такое испытание, — всхлипывал Гант, машинально реагируя на её горе. Он глядел в огонь и раскачивался взад и вперёд, опираясь на палку.
— Ох-хо-хо-хо!
Что я сделал, чтобы господь…
— Да замолчи же! — крикнула она, в бешенстве поворачиваясь к нему.
— Заткнись сию же минуту!
Я не желаю слушать твоё хныканье!
Я отдала тебе всю мою жизнь!
Для тебя всё было сделано, и ты нас всех переживёшь.
Сейчас не ты болен.
В эту минуту она испытывала по отношению к нему горькое ожесточение.
— Где мама? — спросил Юджин.
— Она в кухне, — сказала Хелен.
— На твоём месте я пошла бы поздороваться с ней перед тем, как идти к Бену.
— Тихим задумчивым голосом она добавила: — Забудь об этом.
Теперь уж ничем не поможешь.
Элиза хлопотала над блестящими кастрюлями с кипящей водой на газовой плите.