Она неуклюже сновала по кухне и при виде Юджина удивилась и растерялась.
— Как же так!
Когда ты приехал?
Он поцеловал её.
Но под её будничностью он разглядел ужас, наполнявший её сердце. Её тусклые чёрные глаза отсвечивали яркими лезвиями страха.
— Как Бен, мама? — негромко спросил он.
— Да как тебе сказать, — она задумчиво поджала губы.
— Я как раз говорила доктору Коукеру перед твоим приходом:
«Послушайте, — сказала я.
— Вот что я вам скажу, по-моему, он далеко не так плох, как выглядит.
Только бы продержаться до утра, а тогда дело пойдёт на поправку».
— Ради всего святого, мама! — яростно крикнула Хелен.
— Как ты можешь говорить такие вещи?
Разве ты не понимаешь, что Бен в критическом состоянии?
Когда же ты проснёшься?
В её голосе звучала былая надтреснутая истерическая нота.
— Вот что, сын, — сказала Элиза с белой дрожащей улыбкой, — когда ты пойдёшь к нему, сделай вид, что, по-твоему, он вовсе не болен.
На твоём месте я обратила бы всё дело в шутку.
Я бы посмеялась и сказала:
«Послушай, а я-то думал, что увижу больного.
Пф! — сказала бы я. — Ничего у тебя нет.
Всё это одно воображение!"
— Мама! Ради Христа! — отчаянно сказал Юджин.
— Ради Христа!
Он с мукой отвернулся и схватился пальцами за горло.
Потом он тихонько поднялся наверх с Люком и Хелен и приблизился к комнате больного. Его сердце иссохло, ноги похолодели, словно вся кровь отлила от них.
Они на мгновение остановились, перешёптываясь, прежде чем войти.
Этот жалкий заговор перед лицом смерти ужаснул его.
— П-по-моему, надо п-побыть всего минутку, — прошептал Люк.
— А то он м-может разволноваться.
Юджин сделал над собой усилие и слепо вошёл за Хелен в комнату.
— Погляди-ка, кто к тебе пришёл, — бодро сказала она.
— Это Верзила.
В первое мгновение Юджин ничего не увидел от страха и головокружения.
Потом в сером приглушённом свете он различил Бесси Гант, сиделку, и длинную жёлтую мёртвую голову Коукера, которая устало улыбалась ему большими зеленоватыми зубами из-за длинной изжёванной сигары.
Потом в страшном свете, бежалостно падавшем только на одну постель, он увидел Бена.
И в этот миг жгучего узнавания он увидал то, что уже увидели все они, — Бен умирал.
Длинное худое тело Бена было на три четверти укрыто; костлявый абрис под одеялом был судорожно изогнут, словно в пытке.
Тело, казалось, не принадлежало Бену, оно было изуродовано и отчуждено, как тело обезглавленного преступника.
Желтоватое лицо стало серым, и на этом гранитном отливе смерти, прочерченном двумя алыми флагами лихорадки, чёрным дроком щетинилась трёхдневная борода.
Эта борода почему-то производила жуткое впечатление, она приводила на память гнусную живучесть волос, растущих даже на разлагающемся трупе.
Узкие губы Бена были раздвинуты в застывшей мучительной гримасе удушья, открывая белые мёртвые зубы, — он дюйм за дюймом втягивал в лёгкие ниточку воздуха.
И звук его затруднённого дыхания — громкий, хриплый, частый, невероятный, наполнявший комнату и аккомпанировавший всему в ней — был последним завершающе жутким штрихом.
Бен лежал на постели ниже них, залитый светом, как огромное насекомое на столе натуралиста, и они смотрели, как он отчаянно борется, чтобы его жалкое истощённое тело сохранило жизнь, которую никто не мог спасти.
Это было чудовищно, жестоко.
Когда Юджин приблизился, блестящие от страха глаза Бена в первый раз остановились на нём, и бестелесно, ни на что не опираясь, он поднял с подушек свои измученные лёгкие и, яростно стиснув запястье младшего брата в белом горячем кольце своих пальцев, прошептал, захлебываясь ужасом, как ребёнок:
— Почему ты приехал?
Почему ты приехал домой, Джин?
Юджин, побелев, простоял мгновение молча; в нём, клубясь, поднимались жалость и страх.
— Нас отпустили, Бен, — сказал он наконец.