— Университет закрыли из-за инфлюэнцы.
Потом он внезапно отвернулся в чёрный сумрак, стыдясь своей неумелой лжи и не в силах больше смотреть на страх в серых глазах Бена.
— Довольно, Джин, — властно распорядилась Бесси Гант.
— Уходите-ка отсюда и ты и Хелен.
С меня хватит одного полоумного Ганта.
Ещё двое мне ни к чему.
Она говорила резко, с неприятным смехом.
Это была худая женщина, тридцативосьмилетняя жена Гилберта, племянника Ганта.
Она была родом с гор — грубая, суровая, вульгарная; жалость была ей не свойственна, а взамен в ней таилась холодная страсть к страданиям, приносимым болезнью и смертью.
Свою бесчеловечность она скрывала под маской профессионализма, говоря:
— Если бы я давала волю своим чувствам, что стало бы с моими пациентами?
Когда они снова вышли в холл, Юджин сердито сказал Хелен:
— Зачем вы позвали эту костлявую?
Как он может поправиться, пока она около него?
Мне она не нравится.
— Говори что хочешь — она хорошая сиделка.
— Потом тихим голосом Хелен добавила: — Что ты думаешь?..
Он отвернулся, судорожно пожав плечами.
Она расплакалась и схватила его за руку.
Люк беспокойно прохаживался рядом, тяжело дыша и куря сигарету, а Элиза, шевеля губами, стояла, прислушиваясь, у двери больного.
В руках она держала бесполезный чайник с кипятком.
— А?
Э?
Что вы говорите? — спросила Элиза прежде, чем кто-нибудь что-нибудь сказал.
— Как он?
— Её глаза перебегали с одного на другого.
— Уйди!
Уйди!
Уйди! — злобно пробормотал Юджин.
— Неужели ты не можешь уйти?
Его разъярило пыхтение моряка, его большие неуклюжие ноги.
Ещё больше его рассердила Элиза, её бесполезный чайник, суетливые «а?» и «э».
— Неужели вы не видите, что ему трудно дышать?
Вы хотите задушить его?
Это нечисто!
Нечисто!
Слышите?
— Его голос снова поднялся.
Уродливость и мучительность смерти стискивали его грудь; а собравшаяся семья, перешёптывающаяся за дверями, бесполезно топчущаяся вокруг, утоляющая свою жуткую потребность в смертях удушением Бена, приводила его в исступление, в котором ярость чередовалась с жалостью.
Немного погодя они нерешительно спустились вниз, всё ещё прислушиваясь.
— Вот что я вам скажу, — оптимистично начала Элиза, — у меня такое чувство, не знаю, как вы его назовёте… — Она неловко поглядела по сторонам и обнаружила, что осталась одна.
Тогда она вернулась к своим кастрюлям и сковородкам.
Хелен с перекошенным лицом отвела его в сторону и истерически заговорила вполголоса:
— Ты видел, в каком она свитере?
Видел?
Он грязный!
— Голос её понизился до шёпота.
— Знаешь, он видеть её не может.
Вчера она вошла в комнату, так ему стало совсем плохо.
Он отвернул голову и сказал: