«Хелен, бога ради, уведи её отсюда!»
Ты слышишь?
Слышишь?
Он не выносит, чтобы она подходила к нему.
Он не хочет, чтобы она была в комнате.
— Перестань!
Перестань!
Ради бога, перестань! — сказал Юджин, хватаясь за горло.
Хелен на мгновение совсем обезумела от истерики и ненависти.
— Возможно, говорить так — ужасно, но если он умрёт, я её возненавижу.
Думаешь, я могу забыть, как она вела себя?
А?
— Её голос перешёл в визг.
— Она допустила, чтобы он умер прямо у неё на глазах.
Ещё позавчера, когда у него была температура тридцать девять, она договорилась со старым доктором Доуком об участке.
Ты это знал?
— Забудь об этом! — сказал он с отчаянием.
— Она всегда будет такой!
Это не её вина!
Неужели ты не понимаешь?
О господи, как это ужасно!
Как ужасно!
— Бедная мамочка! — сказала Хелен и заплакала.
— Она не перенесёт этого.
Она насмерть испугана!
Ты видел её глаза?
Она знает, конечно, она знает!
Потом вдруг в сумасшедшей задумчивости она добавила:
— Иногда мне кажется, что я её ненавижу!
Мне кажется, что я её ненавижу.
— Она рассеянно пощипала свой крупный подбородок.
— Ну, нам не стоит так говорить, — сказала она.
— Это нехорошо.
Подбодрись.
Мы все устали и изнервничались.
Я верю, что он всё-таки поправится.
Настал день, серый и зябкий, пропахший сырым мглистым туманом.
Элиза усердно суетилась, трогательно поглощённая приготовлением завтрака.
Один раз она неуклюже взбежала по лестнице с чайником в руках и секунду простояла у двери, которую открыла, вглядываясь в страшную постель, морща белое лицо.
Бесси Гант не дала ей войти и грубо захлопнула дверь.
Элиза ушла, бормоча растерянные извинения.
Ибо Хелен сказала правду: Элиза знала.
Её не пускали в комнату больного, умирающий сын не хотел её видеть.
Она видела, как он устало отвернул голову, когда она вошла.
За её белым лицом жил ужас этого, но она никому не признавалась в нём и не жаловалась.
Она суетилась, занимаясь бесполезными делами с усердной будничностью.
И Юджин то задыхался, доведённый до исступления её старательным оптимизмом, то слеп от жалости, замечая ужас и боль в её тусклых чёрных глазах.
Он вдруг бросился к ней, когда она стояла над раскалённой плитой, и принялся целовать её шершавую натруженную руку, беспомощно бормоча:
— Мама!
Мама!