Горьких слёз полны…
Страх исчез из его глаз: поверх хрипа он сосредоточенно посмотрел на неё, хмурясь, прежним озадаченным детским взглядом.
Потом, в мимолётный момент просветления, он узнал её.
Он усмехнулся — прекрасная узкая улыбка отблеском мелькнула на его губах.
— Здравствуй, Хелен!
Это же Хелен! — радостно воскликнул он.
Она вышла из комнаты с перекошенным, подёргивающимся лицом и, только уже спускаясь по лестнице, дала волю сотрясавшим её рыданиям.
Когда темнота надвинулась на серый мокрый день, семья собралась в гостиной на последний страшный совет перед смертью — молча ожидая.
Гант обиженно раскачивал качалку, сплёвывал в огонь и испускал хныкающие стоны.
Время от времени они по очереди уходили из гостиной, тихонько поднимались по лестнице и прислушивались у двери больного.
И они слышали, как Бен снова и снова, как ребёнок, без конца напевал свою песенку:
В сумерках мать
Так хотела б узнать…
Элиза невозмутимо сидела перед камином, сложив руки.
Её мертвенно-белое лицо, словно вырезанное из камня, хранило странное выражение — неподвижную невозмутимость безумия.
— Ну, — наконец медленно сказала она, — заранее знать нельзя.
Может быть, это кризис… Может быть… — Лицо её снова затвердело в гранит.
Больше она ничего не сказала.
Пришел Коукер и сразу же молча поднялся к больному.
Незадолго до девяти часов Бесси Гант спустилась вниз.
— Ну, хорошо, — сказала она негромко.
— Вам всем лучше пойти теперь туда.
Это конец.
Элиза встала и вышла из комнаты с невозмутимым лицом.
Хелен последовала за ней — она истерически дышала и начала ломать свои крупные руки.
— Не распускайся, Хелен, — предостерегающе сказала Бесси Гант.
— Сейчас не время давать себе волю.
Элиза поднималась по лестнице ровными бесшумными шагами.
Но, подойдя к двери, она приостановилась, прислушиваясь.
В тишине до них донеслась еле слышная песенка Бена.
И, внезапно отбросив притворство, Элиза зашаталась и припала к стене, пряча лицо в ладони со страшным рвущимся наружу криком.
— О господи!
Если бы я только знала!
Если бы я только знала!
И с горьким неудержимым плачем, с безобразно исказившимися от горя лицами мать и дочь крепко обнялись.
Потом они успокоились и тихо вошли в комнату.
Юджин и Люк поставили Ганта на ноги и повели его наверх.
Он повисал на них, причитая на долгих дрожащих выдохах.
— Боже ми-ло-сердный!
За что должен я нести такую кару на старости лет.
За что…
— Папа!
Ради бога! — крикнул Юджин.
— Возьми себя в руки!
Ведь умирает Бен, а не мы.
Попробуй хотя бы сейчас обойтись с ним по-человечески.
Это на некоторое время утихомирило Ганта.
Но когда он вошёл в комнату и увидел Бена в полубессознательном состоянии, которое предшествует смерти, им овладел ужас перед собственной смертью, и он снова застонал.
Они усадили его на стул в ногах кровати, и он принялся раскачиваться взад и вперёд, причитая:
— О Иисусе!