Я этого не вынесу!
За что ты меня так караешь?
Я стар и болен и не знаю, откуда возьмутся деньги.
Как мы переживём эту ужасную и жесто-окую зиму?
Похороны обойдутся нам в тысячу долларов, не меньше, и я не знаю, откуда возьмутся деньги.
— И он аффектированно заплакал, громко всхлипывая.
— Тш! Тш! — крикнула Хелен, бросаясь к нему.
Вне себя она схватила его за плечи и встряхнула.
— Проклятый старик! Так бы и убила тебя!
Как ты смеешь говорить такие вещи, когда твой сын умирает?
Я загубила шесть лет своей жизни, ухаживая за тобой, а ты переживёшь нас всех!
— И с той же дикой яростью она обрушила обвинения на Элизу.
— Это ты довела его до этого!
Ты во всём виновата.
Если бы ты не экономила каждый грош, он бы не стал таким.
Да и Бен был бы с нами!
— На мгновение она замолчала, переводя дыхание.
Элиза ничего не ответила.
Она её не слышала.
— Теперь — всё!
Я думала, что умрёшь ты, а умирать пришлось Бену.
— Голос её поднялся до отчаянного визга.
Она снова встряхнула Ганта.
— Теперь довольно!
Слышишь ты, себялюбивый старик?
Для тебя делали всё, а для Бена — ничего.
А теперь он умирает.
Я тебя ненавижу!
— Хелен!
Хелен! — негромко сказала Бесси Гант.
— Вспомни, где ты находишься.
— Да, мы придаём этому большое значение! — горько пробормотал Юджин.
И тут сквозь безобразные вопли их раздора, сквозь скрежет и рычание их нервов они услышали тихое бормотание угасающего дыхания Бена.
Лампу заслонили, и он лежал как собственная тень, во всей своей яростной, серой, одинокой красоте.
И когда они поглядели и увидели его блестящие глаза, уже замутнённые смертью, увидели слабое содрогание его бедной худой груди, на них хлынула неизмеримая прелесть того непонятного дива, того тёмного неисчерпаемого чуда, которым была его жизнь.
Они затихли и успокоились, они погрузились в глубины далеко под разбитыми в щепы обломками их жизней, и в гармоничном единении причастились любви и доблести, недосягаемые для ужаса и хаоса, недосягаемые для смерти.
И глаза Юджина ослепли от любви и изумления; в его сердце гремела необъятная органная музыка — на мгновение они принадлежали ему, он был частью их прелести, его жизнь гордо воспарила над трясиной боли и безобразия.
Он подумал:
«Это было не всё!
Это правда было не всё!"
Хелен тихо повернулась к Коукеру, который стоял в тени у окна и жевал длинную незажжённую сигару.
— Неужели вы больше ничего не можете?
Вы всё испробовали?
Я хочу сказать — совсем всё?
Её голос был молитвенно негромок.
Коукер медленно повернулся к ней, зажав сигару в больших пожелтевших пальцах.
Потом мягко, с усталой жёлтой улыбкой ответил:
— Да.
И вся королевская конница, и все врачи, и все сиделки в мире ничем не могут помочь ему теперь.
— Вы давно это знаете? — сказала она.