— Два дня, — ответил он.
— С самого начала.
— Он помолчал.
— Уже десять лет! — продолжал он с нарастающей энергией.
— С тех самых пор, когда я в первый раз увидел его в «Жирной ложке» с плюшкой в одной руке и с сигаретой в другой.
Моя милая, — сказал он мягко, когда она попыталась заговорить. — Мы не можем вернуть прошедшие дни.
Мы не можем повернуть жизнь к тем часам, когда лёгкие у нас были здоровые, кровь горячая, тело юное.
Мы вспышка огня — мозг, сердце, дух.
И на три цента извести и железа — которых не можем вернуть.
Он взял свою засаленную чёрную шляпу с обвислыми полями и небрежно нахлобучил её себе на голову.
Потом порылся в кармане, достал спички и закурил изжеванную сигару.
— Всё ли было сделано? — снова сказала она.
— Я хочу знать!
Может быть, стоит попробовать ещё что-нибудь?
Он устало пожал плечами.
— Моя милая! — сказал он.
— Он тонет.
Тонет.
Она застыла от ужаса.
Коукер ещё мгновение смотрел на серую изогнувшуюся тень на постели.
Потом тихо, печально, с нежностью и усталым удивлением сказал:
— Старина Бен.
Когда ещё мы увидим такого человека?
Потом он бесшумно вышел, крепко прикусив длинную сигару.
Немного погодя Бесси Гант безжалостно прервала их молчание, сказав с безобразной и торжествующей деловитостью:
— Ну, поскорее бы это кончилось.
Уж лучше сорок дежурств у чужих людей, чем одно, к которому имеют отношение проклятые родственнички.
Умираю, спать хочу!
Хелен тихо повернулась к ней.
— Уходите! — сказала она.
— Теперь это касается только нас.
Мы имеем право, чтобы нас оставили одних.
Удивлённая Бесси Гант мгновение смотрела на неё сердито и озлобленно.
Потом вышла из комнаты.
Теперь в комнате было слышно лишь дыхание Бена — тихое клокочущее бормотание.
Он больше не задыхался; не было видно ни проблесков сознания, ни борьбы.
Его глаза были почти закрыты, их серый блеск потускнел, исчез под плёнкой бесчувственности и смерти.
Он спокойно лежал на спине очень прямо, без признаков боли, как-то странно, и его острое худое лицо было вздёрнуто кверху.
Рот его был плотно закрыт.
Уже, если бы не еле слышное бормотание в его груди, он казался мёртвым, — он казался отрешённым, никак не связанным с уродливостью этого звука, который заставлял их думать об ужасной химии тела и разрушал все иллюзии, всякую веру в чудесный переход и продолжение жизни.
Он был мёртв, если не считать всё замедляющейся работы изношенной машины, если не считать этого жуткого бормотания внутри него, к которому он не имел отношения.
Он был мёртв.
Но в их всепоглощающем молчании нарастало изумление.
Они вспоминали странное мерцающее одиночество его жизни, они думали о тысячах забытых поступков и мгновений — и во всех них теперь чудилось что-то нездешнее и странное; он прошёл сквозь их жизни, как тень, — они глядели теперь на его серую покинутую оболочку с трепетом грозного узнавания, как человек, вспоминающий забытое колдовское слово, как люди, которые смотрят на труп и в первый раз видят вознёсшегося бога.
Люк, стоявший в ногах постели, нервно повернулся к Юджину и, заикаясь, прошептал, недоверчиво и удивленно:
— П-п-по-моему, Бен скончался.
Гант затих: он сидел в темноте в ногах постели, опираясь на палку и скрывшись от мыслей о собственной смерти в бесплодных пустырях прошлого, с острой печалью высвечивая в утраченных годах тропу, которая вела к рождению странного сына.
Хелен сидела в темноте у окна лицом к постели.
Её глаза были устремлены не на Бена, а на лицо матери.
Все в безмолвном согласии отошли в тень, позволяя Элизе вновь вступить в обладание плотью, которой она дала жизнь.