И Элиза теперь, когда он уже не мог от неё отречься, когда его яростные блестящие глаза уже не в силах были отвернуться от неё с болью и отвращением, сидела у его изголовья, сжимая его холодную руку в своих шершавых натруженных ладонях.
Она как будто ничего не замечала вокруг.
Она была точно во власти гипноза: сидела на стуле, чопорно выпрямившись, её белое лицо окаменело, тусклые чёрные глаза были устремлены на серое холодное лицо.
Они сидели и ждали.
Наступила полночь.
Пропел петух.
Юджин тихонько подошёл к окну и посмотрел наружу.
Вокруг дома бесшумно бродил великий зверь ночи.
Стены и окна, казалось, прогибались внутрь под нарастающим давлением темноты.
Слабое клокотание в исхудалом теле почти замерло.
Оно раздавалось изредка, почти неслышно, на еле заметном трепете вздохов.
Хелен сделала знак Ганту и Люку.
Они встали и тихо вышли.
У двери она остановилась и поманила Юджина.
Он подошёл к ней.
— Останься с ней, — сказала она.
— Ты её младший.
Когда всё кончится, приди скажи нам.
Он кивнул и закрыл за ней дверь.
Когда они ушли, он подождал немного, прислушиваясь.
Потом пошёл туда, где сидела Элиза.
Он наклонился к ней.
— Мама! — прошептал он.
— Мама!
Она как будто не слышала его.
Её лицо осталось неподвижным, она не отвела глаз.
— Мама! — сказал он громче.
— Мама!
Он прикоснулся к её плечу.
Она не шевельнулась.
— Мама!
Мама!
Она сидела чопорно и чинно, как маленькая девочка.
В нем поднялась клубящаяся жалость.
Ласково, отчаянно он попытался разжать её пальцы, державшие руку Бена.
Они только сильнее стиснули холодную руку.
Потом медленно, каменно, справа налево, без всякого выражения она покачала головой.
Сломленный этим неумолимым жестом, он отступил и заплакал.
Внезапно он с ужасом понял, что она наблюдает за своей собственной смертью, что вцепившаяся в руку Бена рука соединяет её с собственной плотью, что для неё умирает не Бен, а умирает часть её самой, её жизни, её крови, её тела.
Часть её — моложе, прекраснее, лучше, вычеканенная из её плоти, выношенная, вскормленная и с такой болью рождённая на свет двадцать шесть лет назад и с тех пор забытая, — теперь умирала.
Юджин, спотыкаясь, обошёл кровать с другой стороны и упал на колени.
Он начал молиться.
Он не верил ни в бога, ни в рай, ни в ад, но он боялся, что они всё-таки могут существовать.
Он не верил в ангелов с нежными лицами и блестящими крыльями, но он верил в тёмных духов, кружащих над головами одиноких людей.
Он не верил в дьяволов и ангелов, но он верил в сверкающего демона, к которому Бен так часто обращался в его присутствии.
Юджин не верил во всё это, но он боялся, что всё это правда.
Он боялся, что Бен снова заплутается.
Он чувствовал, что никто, кроме него, не может сейчас молиться за Бена, что тёмный союз их душ даёт силу только его молитве.
Всё, о чём он читал в книгах, вся безмятежная мудрость, которую он так красноречиво исповедовал на занятиях философией, великие имена Платона, Плотина, Спинозы и Иммануила Канта, Гегеля и Декарта — всё это исчезло под нахлынувшей волной дикой кельтской суеверности.
Он чувствовал, что должен исступленно молиться, пока затихающее дыхание ещё не совсем замерло в теле его брата.