И с сумасшедшей напевностью он снова и снова бормотал:
— Кто бы ты ни был, будь добр к Бену сегодня… Покажи ему путь… Кто бы ты ни был, будь добр к Бену сегодня… Покажи ему путь…
Он утратил счёт минут, часов — он слышал только слабое клокотание умирающего дыхания и свою исступленную вторящую ему мольбу.
Свет и сознание угасли в его мозгу.
Усталость и нервное истощение взяли верх.
Он распростёрся на полу, опираясь локтями на кровать, и сонно бормотал и бормотал… По ту сторону неподвижно сидела Элиза и держала руку Бена.
Юджин, невнятно лепеча, погрузился в тревожную дремоту.
Он внезапно проснулся, с острым ужасом осознав, что заснул.
Он боялся, что затухающее дыхание совсем замерло и его молитва была напрасной.
Тело на кровати почти окостенело: не было слышно ни звука.
Затем прерывисто и неровно раздался тихий клекот дыхания.
Он понял, что это конец.
Он быстро поднялся и побежал к двери.
По ту сторону площадки в холодной спальне на двух широких кроватях лежали измученные Гант, Люк и Хелен.
— Идите! — крикнул Юджин.
— Он кончается.
Они быстро вошли в комнату.
Элиза сидела неподвижно, не замечая их.
Входя в комнату, они услышали лёгкий умирающий вздох — его последнее дыхание.
Клокотание в измождённом теле, которое в течение долгих часов отдавало смерти всё то, что достойно спасения в жизни, теперь прекратилось.
Тело, казалось, костенело у них на глазах.
Мгновение спустя Элиза медленно отняла свои руки.
Но внезапно — как будто совершилось чудо, как будто настало его воскрешение и обновление — Бен сделал глубокий и сильный вдох. Его серые глаза открылись.
Охватив в единый миг страшное видение всей жизни, он, казалось, бестелесно, без опоры приподнялся с подушек — пламя, свет, сияние, наконец воссоединившись в смерти с тёмным духом, который сумрачно размышлял над каждым его шагом на одиноком земном пути; и, опустив яростный меч всё постигшего и объявшего взгляда на комнату с её серым парадом дешёвых любовей и тупых совестей и на всех растерянных мимов напрасных потерь и путаницы, уже исчезавших из сверкающих окон его глаз, он сразу ушёл презрительно и бесстрашно, как жил, в сумрак смерти.
Можно поверить, что жизнь — ничто, можно поверить, что смерть и загробная жизнь — ничто, но кто способен поверить, что Бен — ничто?
Подобно Аполлону, который искупал свою вину перед верховным богом в скорбном доме царя Адмета, он пришёл — бог со сломанными ногами — в серую лачугу этого мира.
И он жил здесь — чужой, пытаясь вновь обрести музыку утраченного мира, пытаясь вспомнить великий забытый язык, утраченные лица, камень, лист, дверь.
Прощай, о Артемидор!
36
В необъятной тишине, в которой встретились боль и мрак, просыпались птицы.
Был октябрь.
Было почти четыре часа утра.
Элиза выпрямила ноги Бена и сложила ему руки на груди.
Она расправила смятые простыни и одеяло и потом взбила подушки так, чтобы его голова покоилась в аккуратной впадине.
Его блестящие волосы, коротко подстриженные по благородной форме его головы, были упругими и кудрявыми, как у мальчика.
Она отрезала ножницами маленький локон на неприметном месте.
— У Гровера волосы были чёрные, как вороново крыло, и совсем прямые.
Никто бы не подумал, что они близнецы, — сказала она.
Они спустились в кухню.
— Ну, Элиза, — сказал Гант, впервые за тридцать лет назвав её по имени, — у тебя была тяжёлая жизнь.
Если бы я вёл себя по-другому, мы могли бы ладить лучше.
Так постараемся не портить оставшихся лет.
Никто тебя не винит.
В общем-то, ты делала всё, что могла.
— Есть много вещей, которые я была бы рада сделать по-другому, — грустно сказала Элиза.
Она покачала головой.
— Никогда нельзя знать заранее.
— Мы поговорим об этом в другой раз, — сказала Хелен.
— Сейчас все, наверное, измучены.
Я — во всяком случае.