— Мне не нравятся такие разговоры, — сказала она.
Её глаза вдруг налились слёзами.
Юджин схватил и поцеловал её шершавую руку.
— Ничего, мама! — сказал он.
— Ничего.
Я не то хотел сказать!
— Он обнял её.
Она расплакалась — внезапно и горько.
— Никто его не знал.
Он никогда не говорил о себе.
Он был самый тихий.
Теперь я потеряла их обоих.
Затем, вытирая глаза, добавила:
— Вы идите поешьте, мальчики.
Вам будет полезно немножко прогуляться.
И ещё, — добавила она, — почему бы вам не зайти в редакцию «Ситизен"?
Им надо сообщить.
Они каждый день звонили — справлялись о нём.
— Они были о нём самого высокого мнения, — сказал Гант.
Все они испытывали усталость, и ещё — огромное облегчение.
Больше суток каждый из них знал, что смерть неизбежна, и теперь после ужаса беспрерывного удушливого хрипа этот покой, этот конец мучений наполнил их глубокой усталой радостью.
— Ну, Бен умер, — медленно сказала Хелен.
Её глаза были влажны, но она плакала теперь тихо, с кротким горем, с любовью.
— Я рада, что это кончилось.
Бедняга Бен!
Я узнала его только в эти последние дни.
Он был самый лучший из нас.
Слава богу, что он отмучился.
Юджин думал теперь о смерти с любовью, с радостью.
Смерть была подобна прелестной и нежной женщине — друг и возлюбленная Бена, она пришла освободить его, исцелить, спасти от пытки жизни.
Они стояли все вместе, молча, в захламленной кухне Элизы, и глаза их слепли от слёз потому, что они думали о прелестной и ласковой смерти, и потому, что они любили друг друга.
Юджин и Люк бесшумно прошли через холл и вышли в темноту.
Они осторожно закрыли за собой большую дверь и спустились по ступенькам веранды.
В этой необъятной тишине просыпались птицы.
Был пятый час утра.
Ветер гнул ветки.
Ещё не рассвело.
Но над их головами густые тучи, которые долгие дни окутывали землю унылым серым одеялом, теперь разорвались.
Юджин взглянул вверх на глубокий рваный свод неба и увидел гордые великолепные звёзды, яркие и немигающие.
Засохшие листья подрагивали.
Петух испустил свой пронзительный утренний клич начинающейся и пробуждающейся жизни.
Крик петуха, который раздался в полночь (подумал Юджин), был нездешним и призрачным.
Кукарекание того петуха было пропитано дурманом сна и смерти, он был как дальний рог, звучащий в морской пучине; он нёс предупреждение всем умирающим людям и всем призракам, которым наступила пора возвращаться к себе.
Но у петуха, который поёт по утрам (думал он), голос пронзителен, как флейта.
Он говорит: мы покончили со сном.
Мы покончили со смертью.
О, пробуждайся, пробуждайся к жизни, — говорит его голос, пронзительный, как флейта.
В этой необъятной тишине просыпались птицы.
Он снова услышал ясную песню петуха, а из темноты у реки донёсся величавый гром чугунных колёс и долгий удаляющийся вопль гудка.
И он услышал тяжёлый, звенящий стук подкованных копыт, медленно поднимающихся по пустынной застывшей улице.