Но он всё может сделать.
Отрежет здесь, пришьёт там.
Этому, из Хомини, приставил взамен носа кусочек берцовой кости.
От настоящего не отличить.
Наверное, и это можно.
Перерезать все верёвочки, потом опять связать.
Пока ты ждёшь.
Работа прямо для Макгайра — раз-два, и готово.
Так и будет.
Когда меня не будет.
Вот так: ничего об этом не известно — но убить тебя может.
У Бычихи слишком велики.
До весны уже недалеко.
Вот и умрёшь.
Маловаты.
А в голове чёрт знает что.
Полные чаши бычьего молока.
Юпитер и эта… как её там.
Теперь на западе он увидел вершину Писги и западный кряж.
Там было больше простора.
Горы в солнечной стороне громоздились к солнцу.
Там было что охватить глазом — туманный, пронизанный солнцем размах, мир, изгибающийся и открывающийся в другой мир гор и равнин, туда, на запад.
Запад для желаний, Восток для дома.
На востоке, всего в миле, над городом заботливо нависали горы.
Бердсай, Сансет.
Над закопчённо-белым особняком судьи Бака Севьера на фешенебельной стороне Писга-авеню в небо густым курчавым столбом валил дым, над негритянскими лачугами внизу в овраге курились жидкие дымки.
Завтрак.
Жареные мозги и яичница с полосатыми шкварками мягкой грудинки.
Проснитесь, проснитесь, проснитесь, горные свиньи!
А она ещё спит, неряшливо завернувшись в три старые одеяла в душном, затхлом, желтоватом холоде.
Потрескавшиеся руки тошнотворно сладковаты, наглицеринены.
Пузырьки с сургучом на горлышках, шпильки, обрывки бечёвки.
Входить к ней сейчас не позволено.
Стыдится.
Разносчик газет номер семь кончил свой обход на углу Вайн-стрит, как раз когда трамвай остановился, сворачивая с Писга-авеню к сердцу города.
Мальчишка ловко сложил, согнул и расплющил свежие газетные листы и запустил увесистый кирпичик за тридцать ярдов на крыльцо Шиллса, ювелира. Газеты звонко шлёпнулись об стенку и отскочили.
А разносчик зашагал с утомлённым облегчением в гущу времени навстречу двадцатому веку, с наслаждением ощущая призрачный поцелуй отсутствующей ноши на своём правом, теперь уже свободном, но всё ещё перекошенном плече.
Лет примерно четырнадцать, думал Гант.
Это будет весна 1864 года; мулы в Гаррисбергском лагере.
Тридцать долларов в месяц и довольствие.
От солдат воняло хуже, чем от мулов.
Я спал на третьем ярусе нар, Джил на втором.
Убери своё проклятое копыто из моего рта.
Оно побольше, чем у мула.
Это сказал солдат.
Если оно тебе наподдаст, сукин ты сын, так ты пожалеешь, что это не мул, сказал Джил.
Потом они получили своё.
Нас отправила мать.
Выросли уже, пора работать, сказала она.
Родился в самом сердце мира — почему здесь?