В этой необъятной тишине просыпалась жизнь.
Радость пробудилась в нём и упоение.
Они вырвались из темницы смерти; они снова включились в яркий механизм жизни.
Жизнь, жизнь с рулём и ветрилами, которым можно довериться, начинала мириады своих отплытий.
Разносчик газет деловито шёл им навстречу той прихрамывающей деревянной походкой, которая была так хорошо знакома Юджину, и с середины улицы ловко швырнул газету на крыльцо «Брауншвейга».
Поравнявшись с «Диксилендом», он свернул к тротуару и бросил свежую газету так, что она упала с мягким шлепком.
Он знал, что этот дом посетила болезнь.
Засохшие листья подрагивали.
Юджин выскочил на тротуар с размокшей земли двора.
Он остановил разносчика.
— Как тебя зовут, парень? — сказал он.
— Тайсон Смазерс, — сказал мальчик, повернув к нему шотландско-ирландское лицо, полное жизни и энергии.
— Меня зовут Джин Гант.
Ты слыхал обо мне?
— Да, — сказал Тайсон Смазерс, — слыхал.
У вас был номер семь.
— Это было давно, — высокопарно сказал Юджин, усмехаясь.
— Я тогда был ещё мальчишкой.
В этой необъятной тишине просыпались птицы.
Он сунул руку в карман и нащупал доллар.
— Держи! — сказал он.
— Я тоже носил эту проклятую штуку.
После моего брата Бена я был у них лучшим разносчиком.
Счастливого рождества, Тайсон!
— До рождества ещё долго, — сказал Тайсон Смазерс.
— Ты прав, Тайсон, — сказал Юджин. — Но оно всё равно будет.
Тайсон Смазерс взял деньги с озадаченной веснушчатой ухмылкой.
Затем он пошёл дальше по улице, швыряя газеты.
Клёны были тонкие и сухие.
Их гниющие листья покрывали землю.
Но деревья ещё не совсем лишились листьев.
Листья дрожали мелкой дрожью.
Какие-то птицы защебетали на деревьях.
Ветер гнул ветки, засохшие листья подрагивали.
Был октябрь.
Когда Люк и Юджин свернули на улицу, ведущую к площади, из большого кирпичного дома напротив вышла какая-то женщина.
Когда она подошла ближе, они увидели, что это миссис Перт.
Был октябрь, но некоторые птицы просыпались.
— Люк, — сказала она невнятно, — Люк?
Это ты, старина Люк?
— Да, — сказал Люк.
— И Джин?
Это старина Джин?
— Она тихонько рассмеялась, похлопывая его по руке, комично щуря на него свои мутные дымчатые глаза и покачиваясь с пьяным достоинством.
Листья, засохшие листья подрагивали, дрожали мелкой дрожью.
Был октябрь, и листья подрагивали.
— Они выгнали Толстушку, Джин, — сказала она.
— Они больше не пускают её в дом.
Они выгнали её, потому что ей нравился старина Бен.
Бен.