Старина Бен.
— Она тихонько покачивалась, рассеянно собираясь с мыслями.
— Старина Бен.
Как старина Бен, Джин? — сказала она просительно.
— Толстушка хочет знать.
— М-м-мне очень жаль, миссис Перт… — начал Люк.
Ветер гнул ветки, засохшие листья подрагивали.
— Бен умер, — сказал Юджин.
Она смотрела на него, покачиваясь.
— Толстушке нравился Бен, — сказала она тихо, немного погодя.
— Толстушка и старина Бен были друзьями.
Она повернулась и уставилась перед собой смутным взглядом, вытянув вперёд одну руку для равновесия.
В этой необъятной тишине просыпались птицы.
Был октябрь, но некоторые птицы просыпались.
Тогда Люк и Юджин быстро пошли к площади, исполненные великой радости, потому что они слышали звуки жизни и рассвета.
И, шагая, они часто заговаривали о Бене со смехом, со счастливыми воспоминаниями, не как об умершем, а как о брате, уезжавшем на долгие годы, который теперь должен вот-вот вернуться домой.
Они говорили о нём с торжеством и нежностью, как о том, кто победил боль и радостно вырвался на свободу.
Сознание Юджина неуклюже шарило вокруг и около.
Оно, как ребёнок, возилось с пустяками.
Они испытывали друг к другу глубокую, ровную любовь и разговаривали без напряжения, без аффектации, со спокойной уверенностью и пониманием.
— А помнишь, — начал Люк, — к-к-как он остриг сиротку тёти Петт — Марка?
— Он… надел… ему на голову… ночной горшок… чтобы стричь ровнее, — взвизгнул Юджин, будя улицу диким смехом.
Они шли, хохоча, здороваясь с редкими ранними прохожими преувеличенно почтительно, весело посмеиваясь над миром в братском союзе.
Затем они вошли в устало расслабившуюся редакцию газеты, служению которой Бен отдал столько лет, и передали своё известие усталому сотруднику.
И в этой комнате, где умерло столько стремительно запечатлённых дней, возникло сожаление и ощущение чуда — воспоминание, которое не умрёт, воспоминание о чём-то странном и проходящем.
— Чёрт!
Как жаль!
Он был отличный парень! — сказали люди.
Когда над пустынными улицами забрезжил серый свет и первый трамвай задребезжал, подъезжая к площади, они вошли в маленькую закусочную, где он провёл в дыму и за кофе столько предрассветных часов.
Юджин заглянул внутрь и увидел, что они были там все вместе, как много лет назад, как кошмарное подтверждение пророчества: Макгайр, Коукер, усталый раздатчик и дальше в углу — печатник Гарри Тагмен.
Люк и Юджин вошли и сели у стойки.
— Господа! Господа! — звучным голосом сказал Люк.
— Здорово, Люк! — рявкнул Макгайр.
— Когда же ты научишься уму-разуму?
Как живёшь, сынок?
Как учение? — сказал он Юджину и несколько секунд смотрел на них пьяными добрыми глазами; мокрая сигарета смешно прилипла к его нижней губе.
— Генерал, как дела?
Что вы пьёте теперь — скипидар или лак? — сказал моряк, грубо щекоча его заплывшие жиром рёбра. Макгайр крякнул.
— Кончено, сынок? — тихо спросил Коукер.
— Да, — сказал Юджин.
Коукер вынул изо рта длинную сигару и малярийно улыбнулся ему.
— Чувствуешь себя получше, сынок, а? — сказал он.
— Да, — сказал Юджин, — гораздо.
— Ну, Юджиникс, — деловито сказал моряк, — что будешь есть?
— Что тут имеется? — сказал Юджин, глядя на засаленное меню.
— Не осталось ли жареного китёнка?
— Нет, — сказал раздатчик, — был, но весь вышел.
— Как насчёт фрикассе из быка? — сказал Люк.
— Это имеется?
— Фрикассе из быка не для такого здорового быка, сынок, — сказал Макгайр.