Потом он прошептал Юджину:
— По-видимому, это д-действительно Бен.
Потому что, думал Юджин, это не Бен и мы заблудились.
Он глядел на эту холодную блестящую мертвечину, на это скверное подобие, которое не воссоздавало образ даже в той мере, в какой его передаёт восковая фигура.
Здесь не могло быть погребено и частицы Бена.
В этом бедном чучеле вороны, хоть его и побрили и аккуратно застегнули на все пуговицы, не осталось ничего от былого хозяина.
Всё это было творением «Коня» Хайнса, который стоял рядом, жадно ожидая похвал.
Нет, это не Бен (думал Юджин).
Никакого следа не осталось от него в этой покинутой оболочке.
Никакого знака.
Куда он ушёл?
Неужели это его светлая неповторимая плоть, созданная по его подобию, наделённая жизнью благодаря только ему присущему жесту, благодаря его единственной в мире душе.
Нет, он покинул свою плоть.
И это здесь — только мертвечина и вновь смешается с землёй.
А Бен?
Где?
Утрата!
Утрата!
Моряк, не отводя взгляда, сказал:
— Он с-с-сильно страдал! — и вдруг, отвернувшись и спрятав лицо в ладони, всхлипнул, мучительно и горько: его путаная заикающаяся жизнь на миг утратила рыхлость и сосредоточилась в одном жестком мгновении горя.
Юджин заплакал — но не оттого, что увидел здесь Бена, а оттого, что Бен ушёл, и оттого, что он помнил всё смятение и боль.
— Это всё кончено, — мягко сказал «Конь» Хайнс.
— Он упокоился с миром.
— Чёрт подери, мистер Хайнс, — убеждённо сказал моряк, вытирая глаза рукавом. — Он был отличный парень.
«Конь» Хайнс с упоением глядел на холодное чужое лицо.
— Прекрасный молодой человек, — пробормотал он, когда его рыбьи глаза с нежностью обозрели его работу.
— Я постарался воздать ему должное.
Они немного помолчали.
— Вы п-прекрасно всё сделали, — сказал моряк.
— Надо вам отдать справедливость.
Что ты скажешь, Джин?
— Да, — сказал Юджин сдавленным голосом.
— Да.
— Он н-н-немного б-б-бледноват, вам не кажется? — заикаясь, сказал моряк, не сознавая, что говорит.
— Одну минуту! — поспешно сказал «Конь» Хайнс, подняв палец.
Он достал из кармана палочку румян, сделал шаг вперёд и ловко, споро навел на серые мёртвые щеки жуткую розовую подделку под жизнь и здоровье.
— Вот, — удовлетворённо сказал он, и, держа в пальцах румяна, он склонил голову набок и, как живописец, разглядывающий свою картину, отступил в страшную темницу их ужаса.
— В каждой профессии, мальчики, есть художники, — помолчав, продолжал «Конь» Хайнс с тихой гордостью. — И хоть это и не мне говорить, Люк, но я горжусь своей работой.
Поглядите на него! — вдруг энергично воскликнул он, и на его сером лице проступила краска.
— Видели вы когда-нибудь в жизни такую естественность?
Юджин обратил на него мрачный багровый взгляд и с жалостью, почти с нежностью, заметил искреннюю гордость на длинном лошадином лице, а его горло уже рвали псы смеха.
— Поглядите на него! — снова с медлительным изумлением сказал «Конь» Хайнс.
— Мне уже никогда не достичь такого совершенства!
Хоть бы я прожил миллион лет!
Это искусство, мальчики.
Медленное задушенное бульканье вырвалось из закрученных губ Юджина.
Моряк быстро взглянул на него с сумасшедшей подавленной усмешкой.
— Что с тобой? — сказал он предостерегающе.
— Не смей, дурак!
— Его усмешка вырвалась на волю.