Он выкликал в горле свою радость; по всей стране возвращалась, воскресала, пробуждалась жизнь.
Молодые люди возвращались в университет.
Листья развёртывались нежной зелёной дымкой; перья нарциссов вырывались из жирной чёрной земли, персиковый цвет опадал на пронзительные островки травы.
Повсюду возвращалась, пробуждалась, воскресала жизнь.
С победной радостью Юджин думал о цветах над могилой Бена.
Он пребывал в экстатическом исступлении, потому что весна победила смерть.
Скорбь по Бену ушла куда-то на забытое дно его существа.
Он был заряжен соком жизни и движением.
Он не ходил — он нёсся прыжками.
Он вступал во все общества, в которые ещё не вступил.
Он произносил забавные речи в молельне, у курильщиков, на самых различных собраниях.
Он редактировал газету, писал стихи и рассказы — он разбрасывался, не останавливаясь и не размышляя.
Иногда ночью он мчался рядом с пьяным шофёром в Эксетер или Сидней и там за заложенными цепочкой решётчатыми дверями искал женщин, взывая к ним в свежем сумраке весеннего рассвета юным козлиным криком вожделения и голода.
Лили!
Луиза!
Руфь!
Эллен!
О матерь любви, колыбель рождений и жизни, каким миллионом имён тебя ни называли бы, я пришёл, твой сын, твой возлюбленный.
Встань, Майя, у своей открытой двери, затерявшейся в дебрях Негритянского квартала.
Иногда, бесшумно проходя мимо, он слышал, как молодые люди говорили в своих комнатах о Юджине Ганте.
Юджин Гант сумасшедший.
Юджин Гант свихнутый.
Это я (думал он) — Юджин Гант!
Затем какой-то голос сказал:
«Он не меняет нижнего белья по шесть недель.
Это мне рассказал один студент из его землячества».
А другой добавил:
«Он принимает ванну раз в месяц, надо не надо».
Они рассмеялись. Кто-то сказал, что у него «блестящий ум», и все согласились.
Он сжал когтями своё узкое горло.
Они говорят обо мне, обо мне!
Я — Юджин Гант — покоритель народов, владыка земли, Шива, воплощённый в тысяче дивных форм.
В наготе и одиночестве души он бродил по улицам.
Никто не сказал — я знаю тебя.
Никто не сказал — я здесь.
Огромное колесо жизни, осью которого он был, неуклонно вращалось.
Почти все мы считаем себя чёрт-те чем, думал Юджин.
Во всяком случае, я.
Я считаю себя чёрт-те чем.
Потом на тёмной дорожке он услышал разговор студентов в их комнате и до крови сдавил своё лицо, рыча от ненависти к себе.
Считаю себя чёрт-те чем, а они говорят, что от меня воняет, потому что я не принимаю ванну.
Но от меня не могло бы вонять, даже если бы я никогда не мылся.
Воняет только от других.
Моя неопрятность лучше их опрятности.
Ткань моего тела тоньше; моя кровь — тончайший эликсир, волосы на моей голове, мой спинной мозг, хитрые соединения моих костей и все соки, жиры, мышцы, масла и сухожилья моей плоти, слюна моего рта и пот моей кожи смешаны с редчайшими элементами, — они прекрасней и благородней их грубого крестьянского мяса.
В этом году у него на шее появился маленький лишай — знак его принадлежности к Пентлендам, залог его родства с великой болезнью, имя которой жизнь.
Он раздирал это место ногтями, выжег на шее язву карболовой кислотой, но пятно оставалось, словно питаемое неисцелимой проказой, таящейся в его крови.
Иногда в прохладную погоду оно почти исчезало, но в тёплую погоду оно опять воспалялось, и он расчёсывал шею в кровь от невыносимого зуда.
Он боялся допустить, чтобы кто-нибудь оказался позади него.
Он старательно садился спиной к стене; спускаясь по лестнице в толпе, он испытывал невыносимые муки и поднимал плечи, чтобы воротник пиджака прикрыл жуткое пятно.