Его волосы превратились в косматую гриву, он не стригся отчасти из желания спрятать пятно, отчасти же потому, что при мысли об устремлённых на его шею глазах парикмахера он испытывал стыд и ужас.
Порой он начинал болезненно ощущать вокруг себя ничем не осквернённую юность: его страшило громогласное здоровье Америки, которое на самом деле — скверная болезнь, так как никто не признаётся в своих болячках.
Он съёживался при воспоминании о своих утраченных героических фантазиях, он вспоминал Брюса-Юджина, все тысячи своих перевоплощений — с зудящим лишаём на теле ему нигде не было места.
Он болезненно воспринимал все свои физические изъяны — действительные или мнимые. Иногда по нескольку дней подряд он был неспособен видеть ничего, кроме чужих зубов, — он заглядывал в рот своим собеседникам, замечал все пломбы, пустоты, протезы, мосты.
Он с завистью и страхом смотрел на безупречные челюсти молодых людей и по сто раз на дню разглядывал свои здоровые, но слегка пожелтевшие от курения зубы.
Он яростно тёр их жёсткой щёткой, пока его дёсны не начинали кровоточить; он часами тоскливо размышлял об испорченном коренном зубе, который со временем придётся вытащить, и в диком отчаянии вычислял на бумажке, в каком возрасте он останется совсем без зубов.
Однако, думал он, если я буду терять по одному зубу в два года, после того как мне исполнится двадцать лет, к пятидесяти годам у меня ещё останется больше пятнадцати, потому что всего их у нас тридцать два, включая зубы мудрости.
И это будет почти незаметно, если бы мне только удалось сохранить передние.
Затем с обычной своей верой в будущее он подумал: к тому времени, наверное, дантисты научатся вставлять настоящие зубы.
Он прочёл несколько стоматологических журналов, чтобы выяснить, есть ли надежда на пересадку здоровых зубов взамен прежних.
И наконец он с задумчивым удовлетворением разглядывал свой чувственный, глубоко вырезанный рот с выпяченной нижней губой, заметив, что даже в улыбке он почти не открывает зубов.
Он засыпал студентов-медиков вопросами о лечении наследственных болезней крови, венерических болезней, рака кишечника и о пересадке желез животных человеку.
Он ходил в кино, специально чтобы поглядеть на зубы и мышцы героя; он изучал рекламы зубной пасты и воротничков в журналах; он заходил в душевые гимнастического зала и созерцал прямые пальцы на ногах молодых людей, с тоской думая о собственных, искривлённых и шишковатых.
Он, стоя нагишом перед зеркалом, рассматривал своё длинное худое тело, гладкое и белое, если не считать кривых пальцев ног и ужасного пятна на шее, — оно было поджарым, но слеплено с изящной и мощной симметрией.
Потом постепенно он начал извлекать жуткую радость из своего лишая.
Этот изъян, который не удавалось ни содрать, ни выжечь, он связал с трагической наклонностью в своей крови, которая иногда ввергала его в меланхолию и безумие.
Но он убедился, что ему, кроме того, присуще изумительное здоровье, благодаря которому он победоносно возвращался из пучин отчаянья.
В книгах, в кино, на рекламах воротничков, в собственных фантазиях о Брюсе-Юджине ему никогда не встречались герои с кривыми пальцами, испорченными зубами и лишаём на шее.
Не встречал он и героини с таким недостатком ни среди светских дам Чемберса и Филлипса, ни среди элегантных львиц Мередита и Уйды.
Однако во всех своих теперешних фантазиях он любил женщину с шелковистыми ярко-рыжими волосами и чуть усталыми фиалковыми глазами, с лёгкими морщинками в уголках.
Зубы у неё были мелкие, белые и неровные, а когда она улыбалась, на одном коренном зубе блестела золотая коронка.
Она была изысканной и немного усталой: дитя и мать, столь же древняя и непостижимая, как Азия, и столь же юная, как животворный апрель, который вечно возвращается к нам, как девушка, любовница, мать и сиделка.
Вот так, через смерть брата и болезнь, коренившуюся в его собственной плоти, Юджин познал глубокую и тёмную мудрость, дотоле ему неизвестную.
Он начал понимать, что всё изысканное и прекрасное в человеческой жизни всегда тронуто божественной порчей, как жемчужница.
Здоровье мы находим в пристальных взглядах собак и кошек, на гладких румяных щёках глупой крестьянки.
Но он глядел на лица владык земли — и видел, что они опалены и истощены прекрасной болезнью мысли и страстей.
На страницах тысяч книг он находил их портреты. Колридж в двадцать пять лет: чувственный вислогубый рот, нелепо разинутый, бездонные неподвижные глаза, таящие в своей бездне видение морей со зловещим альбатросом, высокий белый лоб — голова, в которой Зевс смешался с деревенским идиотом; худая морщинистая голова Цезаря, чуть помеченная жаждой с боков; и грезящее застывшее лицо хана Хубилая, освещённое глазами, в которых мерцали зелёные огни.
И он видел лица великого Тутмоса, Аспальты и Микерина и все головы непостижимого Египта — эти гладкие, без единой морщины, лица, хранившие мудрость тысячи двухсот богов.
И странные дикие лица готов, и франков, и вандалов, которые явились как буря под взглядом старых усталых глаз Рима.
И утомлённая расчётливость на лице этого великого еврея — Дизраэли; ужасный черепной оскал Вольтера, безумная напыщенная свирепость лица Бена Джонсона; суровая дикая мука Карлейля, и лица Гейне, Руссо, Данте, Тиглатпаласара, Сервантеса — всё это были лица, питавшие жизнь.
Это были лица, истерзанные коршуном Мыслью; это были лица, опалённые и обугленные пламенем Красоты.
Вот так, помеченный ужасной судьбой своей крови, пойманный в ловушку самого себя и Пентлендов, с цветком греха и мрака на шее, Юджин навеки бежал от добродетельных и приятных на вид в тёмный край, запретный для стерилизованных.
Персонажи романтической литературы, порочные кукольные личики киногероинь, грубо идиотичная правильность лиц на рекламах и лица большинства студентов и студенток были отштампованы по модели глазурованной глупости и казались ему теперь нечистыми.
Национальный спрос на белые сверкающие унитазы, зубную пасту, кафельные закусочные, аккуратную стрижку, белозубые протезы, роговые очки, ванны; безумный страх заразиться, который гнал избирателей к аптекарю после грубого торопливого блуда, — всё это казалось мерзким.
Их внешняя чистота превратилась в признак внутренней испорченности — что-то, что блестит, а внутри сухая гниль и смрад.
Он чувствовал, что какую бы проказу он ни носил на своём теле, в нём было здоровье, неведомое им, — что-то яростное, жестоко раненное, но живое, не шарахающееся от подземной реки жизни; что-то отчаянное и безжалостное, что, не дрогнув, глядело на тайные неназываемые страсти, которые объединяют трагическую семью, населяющую землю.
И всё-таки Юджин не был бунтарём.
Потребность в бунте у него была такая же, как у большинства американцев, — другими словами, её не было вовсе.
Его удовлетворяла любая социальная система, которая обеспечила бы ему удобства, безопасность, деньги в достаточном количестве, а также свободу думать, есть, пить, любить, читать и писать, что он хочет.
И ему было безразлично, какое правительство управляет его страной — республиканское, демократическое, консервативное или социалистическое, лишь бы оно гарантировало ему всё вышеизложенное.
Он не хотел ни переделывать мир, ни улучшать его: он был убеждён, что мир полон прекрасных мест, зачарованных мест, и надо только суметь найти их.
Окружающая жизнь начинала стеснять и раздражать его — ему хотелось бежать от неё.
Он был уверен, что в другом месте будет лучше.
Он всегда был уверен, что в другом месте будет лучше.
Его романтизм выражался в бегстве не от жизни, а в жизнь.
Ему не была нужна выдуманная страна: его фантазии проецировались в действительность, и он не видел причин сомневаться в том, что в Египте действительно было тысяча двести богов и что в надлежащем месте можно встретить кентавра, гиппогрифа и крылатого быка.
Он верил, что в Византии существовала магия, а колдуны запечатывали джинов в бутылки.
Кроме того, после смерти Бена он пришёл к убеждению, что не люди бегут от жизни, потому что она скучна, а жизнь убегает от людей, потому что они мелки.
Он чувствовал, что страсти пьесы превосходят способности актёров.
Ему казалось, что он не сумел стать достойным ни одного из тех великих мгновений бытия, какие уже выпадали ему на долю.