Боль, которую причинила ему смерть Бена, была много больше, чем он сам, любовь и утрата Лоры изранила его и ввергла в растерянность, а когда он обнимал молодых девушек и женщин, он испытывал жгучую неудовлетворённость. Он, вопреки пословице, хотел и есть свой пирог, и иметь его, — он хотел бы скатать их в шарик, погрести в своей плоти, завладеть ими целиком, как ими вообще невозможно было завладеть.
Кроме того, его оскорбляло и ранило то, что его считали «чудаком».
Он наслаждался своей популярностью среди студентов, сердце его гордо билось под всеми значками и эмблемами, но ему не нравилось, что его считают эксцентричным, и он завидовал тем, кого выбирали за их солидную золотую посредственность.
Он хотел подчиняться правилам и пользоваться уважением; он верил, что искренне соблюдает все условности, — но кто-нибудь да видел, как далеко за полночь он нёсся прыжками по дорожке, испуская козлиные крики в лучах луны.
Костюмы его обвисали, рубашки и кальсоны становились грязными, башмаки протирались (тогда он вкладывал в них картонки), шляпы утрачивали форму и рвались на сгибах.
Но он вовсе не стремился быть неряшливым — просто мысль о починках пробуждала в нём усталый ужас.
Он ненавидел действовать, ему хотелось размышлять над своими внутренностями по четырнадцать часов в день.
В конце концов, выведенный из терпения, он швырял своё огромное тело, убаюканное мощной инертностью видений, в яростное, сыплющее проклятиями движение.
Он отчаянно боялся толпы: на студенческих собраниях и вечеринках он нервничал и стеснялся, пока не начинал говорить и не подчинял себе всех.
Он вечно боялся стать предметом шуток и всеобщего смеха.
Но он не боялся ни одного человека в отдельности: он считал, что может справиться с любым, если только сумеет увести его подальше от толпы.
Помня свой свирепый страх перед толпой и ненависть к ней, оставаясь с человеком наедине, он затевал жестокую кошачью игру, тихонько рычал на него, мягко кружил вокруг, держа занесённой и безмолвной страшную тигриную лапу своего духа.
Вся их накрахмаленность сползала с них; они, казалось, попискивали и оглядывались в поисках двери.
Он уводил в сторону какого-нибудь зычного самодовольного мужлана — председателя университетского отделения Ассоциации молодых христиан или старосту курса — и обрушивался на него со злокозненно кроткой безыскусственностью.
— Не кажется ли вам, — начинал он с благочестивой истовостью, — что муж должен целовать жену в живот?
И он сосредоточивал всю алчущую невинность своего лица в пристальном взгляде.
— Ведь в конце концов живот порой бывает прекраснее рта и куда чище.
Или вы верите в безживотный брак?
Что до меня, — продолжал он с гордой убеждённостью, — то я в него не верю!
Я стою за учащение и улучшение целования живота.
Наши жёны, наши матери, наши сёстры ждут от нас этого.
Это акт благоговения перед источником жизни.
Более того — это даже акт религиозный.
Если бы мы могли заинтересовать в этом крупнейших наших промышленников и всех людей правильного образа мыслей, наша страна пережила бы величайший переворот за всю свою историю.
Через пять лет с разводами было бы покончено и престиж семейного очага восстановлен.
Через двадцать лет наша страна стала бы средоточием цивилизации и искусств.
Вы согласны?
Или вы не согласны?
Сам Юджин был согласен.
Это была одна из его немногих утопий.
Иногда в нервном раздражении, услышав взрыв смеха в чьей-нибудь комнате, он оборачивался с рычащим проклятием, уверенный, что они смеются над ним.
Он унаследовал от отца способность время от времени проникаться убеждением, что весь мир в заговоре против него: воздух таил угрозу и насмешку, листья коварно перешёптывались, на тысячах тайных сборищ люди сговаривались, как унизить, опозорить, предать его.
Он часами ощущал жуткую близость неведомой опасности; хотя его нельзя было бы ни в чём обвинить, кроме его же собственных кошмарных фантазий, он входил в класс или на собрание студентов со стеснённым сердцем, ожидая разоблачения, кары, гибели неизвестно за какое преступление.
Или, наоборот, он бывал исполнен бешеной и ликующей бесшабашности, торжествующе вопил прямо им в лицо и мчался прыжками во власти козлиной радости, готовый сорвать жизнь, как сливу с ветки.
И в такую минуту, мчась вечером по парку, упоённый мечтами о славе, он услышал, как молодые люди добродушно и грубо обсуждают его, смеются над его странностями и говорят, что ему надо почаще менять бельё и мыться.
Слушая, он терзал когтями своё горло.
Я считаю, что я чёрт-те что, думал Юджин, а они говорят, что от меня воняет, потому что я давно не принимал ванны.
Я!
Я!
Брюс-Юджин. Гроза мазил и величайший из защитников Йела!
Маршал Гант, спаситель своей страны!
Ас Гант, ястреб неба, сбивший Рихтгофена!
Сенатор Гант, губернатор Гант, президент Гант, избавитель и объединитель раздираемой раздорами страны, скромно удаляющийся в частную жизнь, несмотря на слёзные мольбы ста миллионов людей, — но лишь до тех пор, пока, как Артур и Барбаросса, он вновь не услышит барабанов, вещающих о нужде и гибели.
Иисус Назареянин Гант, подвергающийся насмешкам и поношениям, оплёванный, ввергнутый в темницу за чужие грехи, но благородно молчащий, предпочитая смерть, лишь бы не причинить боль любимой женщине.
Гант — Неизвестный Солдат, президент-мученик, убитый бог Последнего Снопа, чья смерть приносит богатый урожай.
Герцог Гант Уэстморлендский, виконт Пондишерри, двенадцатый лорд Раннимед, который инкогнито ищет истинную любовь в девонских спелых хлебах и находит белые ноги под ситцем на душистом сене.
Да, Джордж Гордон Ноэль Байрон Гант, несущий великолепие своё кровоточащего сердца через всю Европу, и Томас Чаттертон Гант (этот блистательный юноша!), и Франсуа Вийон Гант, и Агасфер Гант, и Митридат Гант, и Артаксеркс Гант, и Эдуард Чёрный Принц Гант, и Стилихон Гант, и Югурта Гант, и Верцингеторикс Гант, и царь Иван Грозный Гант.
И Гант — Олимпийский Бык; и Геракл Гант, и Гант — Лебедь-соблазнитель, и Аштарет, и Азраил Гант, Протей Гант, Анубис и Озирис и Мумбо-Юмбо Гант.
Но что, очень медленно сказал Юджин во тьму, если я не гений?
Он не часто задавал себе этот вопрос.