— Я бы сделал, как Галилей, — отрёкся бы.
— Я тоже, — сказал Верджил Уэлдон. На их лицах над тяжеловесным хохотом класса — изломы весёлого злорадства.
И всё-таки она вертится.
— По одну сторону стола стояли объединённые силы Европы, по другую — Мартин Лютер, сын кузнеца.
Голос жгучей страсти, потрясенной души.
Это они могут запомнить и записать.
— Перед таким испытанием могла бы дрогнуть и самая сильная душа.
Но ответ был мгновенным: Ich kann nicht anders — я не могу иначе.
Это одно из величайших изречений истории.
Эта фраза, пускаемая в ход уже тридцать лет, сувенир Гарварда и Йеля; Ройса и Мюнстербурга.
Жонглировать словами Уэлдон научился у тевтонов, но поглядите-ка, как жадно класс лакает всё это.
Он не хочет, чтобы они читали, — а вдруг кто-нибудь обнаружит лоскутки, которые он надрал из всех философов от Зенона до Иммануила Канта.
Пёстрое лоскутное одеяло трёх тысяч лет, насильственное сочетание непримиримого, суммирование всей человеческой мысли в его старой голове.
Сократ роди Платона.
Платон роди Плотина.
Плотин роди Блаженного Августина… Кант роди Гегеля.
Гегель роди Верджила Уэлдона.
Здесь мы останавливаемся.
Родить больше нечего.
Ответ на всё сущее в Тридцати Общедоступных Уроках.
И как они все уверены, что нашли этот ответ!
А сегодня они потащат к нему в кабинет свои тупые души, будут изливать бесплотные признания, будут корчиться в наспех состряпанных пытках духа, исповедоваться в борьбе с собой, которой никогда не вели.
— Чтобы так поступить, нужен характер.
Для этого требовался человек, которого не мог сломить никакой нажим.
Вот этого-то я и хочу от своих мальчиков!
Я хочу, чтобы они побеждали!
Я хочу, чтобы они впитывали отрицание самих себя.
Я хочу, чтобы они хранили чистоту, как зубы гончей.
Юджин сморщился и оглянулся вокруг на лица, исполненные решимости отчаянно бороться за моногамию, политическую программу своей партии и осуществление воли большинства.
И баптисты боятся этого человека!
Почему?
Он обрил бакенбарды с их бога, но в остальном он только научил их голосовать за кандидатов их партии.
Вот он, Гегель хлопкового Юга!
В те годы, когда апрель был юной зелёной дымкой или когда весна раскрывалась в спелой зрелости, Юджин часто уходил из Пулпит-Хилла и ночью и днём.
Но ему больше нравилось уходить по ночам и бежать по прохладным весенним просторам, полным росы и звёздного света, под необъятными песками луны в ряби облаков.
Он отправлялся в Эксетер или Сидней; иногда он уезжал в маленькие городки, в которых никогда раньше не бывал.
Он регистрировался в гостиницах как
«Роберт Геррик»,
«Джон Донн»,
«Джордж Пиль",
«Уильям Блейк» или
«Джон Милтон».
И никто ни разу ничего не сказал ему по этому поводу.
Жители этих городков носили и такие имена.
Иногда в гостиницах со скверной репутацией он с тёмным жгучим злорадством регистрировался как
«Роберт Браунинг»,
«Альфред Теннисон» и
«Уильям Вордсворт».
Однажды он зарегистрировался как
«Генри У.