Это были новые края.
И на сердце у него стало легко.
Город Алтамонт возник вскоре после Войны за независимость.
Это была удобная стоянка для погонщиков скота и фермеров на их пути на восток, из Теннесси в Южную Каролину.
А в течение нескольких десятилетий перед Гражданской войной туда съезжалась на лето фешенебельная публика из Чарлстона и с плантаций жаркого Юга.
К тому времени, когда туда добрался Оливер, Алтамонт приобрёл некоторую известность не только как летний курорт, но и как местность, целебная для больных туберкулёзом.
Несколько богатых северян построили в окрестных горах охотничьи домики; а один из них купил там огромный участок и с помощью армии импортированных архитекторов, плотников и каменщиков намеревался возвести на нём самый большой загородный дом во всей Америке — нечто из известняка с крутыми шиферными крышами и ста восмьюдесятью тремя комнатами.
За образец был взят замок в Блуа.
Тогда же была построена и колоссальная новая гостиница — пышный деревянный сарай, удобно раскинувшийся на вершине холма, с которого открывался прекрасный вид.
Однако население Алтамонта в основном всё ещё составляли местные жители, и пополнялось оно обитателями гор и близлежащих ферм.
Это были горцы шотландско-ирландского происхождения — закалённые, провинциальные, неглупые и трудолюбивые.
У Оливера было около тысячи двухсот долларов — всё, что осталось от имущества Синтии.
На зиму он снял сарай в дальнем конце главной площади городка, купил несколько кусков мрамора и открыл мастерскую.
Однако вначале у него почти не было никакого другого занятия, кроме размышлений о близкой смерти.
В течение тяжёлой и одинокой зимы, пока он думал, что умирает, тощий, похожий на огородное пугало янки, который, что-то бормоча, мелькал на улицах городка, стал излюбленным предметом пересудов.
Все его соседи по пансиону знали, что по ночам он меряет свою спальню шагами запертого зверя и что на его тонких губах непрерывно дрожит тихий долгий стон, словно вырывающийся из самого его нутра.
Но он ни с кем об этом не разговаривал.
А потом пришла чудесная горная весна — зелёно-золотая, с недолгими порывистыми ветрами, с волшебством и ароматом цветов, с тёплыми волнами запаха бальзамической сосны.
Тяжкая рана Оливера начала заживать.
Вновь зазвучал его голос, порой опять ало вспыхивала его былая алая риторика, возрождалась тень его былого жизнелюбия.
Как-то в апреле, когда Оливер, весь пробуждённый, стоял перед своей мастерской и следил за суетливой жизнью площади, он услышал позади себя голос какого-то прохожего.
И этот голос, глуховатый, тягучий, самодовольный, внезапно осветил картину, которая двадцать лет безжизненно хранилась в его мозгу.
— Он близится!
По моим расчётам, быть ему одиннадцатого июня тысяча восемьсот восемьдесят шестого года.
Оливер обернулся и увидел удаляющуюся дюжую и убедительную фигуру пророка, которого он в последний раз видел уходящим по пыльной дороге к Гёттисбергу и Армагеддону.
— Кто это? — спросил он у человека, стоявшего неподалёку.
Тот посмотрел и ухмыльнулся.
— Это Бахус Пентленд, — сказал он.
— Чудак, каких поискать.
У него тут полно родни.
Оливер лизнул огромную подушечку большого пальца.
Потом с узкогубой усмешкой сказал:
— Армагеддон уже настал, а?
— Он ждёт его со дня на день, — ответил его собеседник.
Потом Оливер познакомился с Элизой.
Как-то в ясный весенний день он лежал на скользком кожаном диване в своей маленькой конторе и прислушивался к весёлому щебету площади.
Его крупное разметавшееся тело обволакивал целительный покой.
Он думал о чернозёмных пластах земли, внезапно загорающейся юными огоньками цветов, о пенистой прохладе пива и об облетающих лепестках цветущих слив.
Затем он услышал энергичный стук каблучков женщины, проходящей между глыбами мрамора, и поспешно поднялся с дивана.
Когда она вошла, он уже почти надел свой отлично вычищенный сюртук из тяжёлого чёрного сукна.
— Знаете ли, — сказала Элиза, поджимая губы с шутливым упрёком, — я очень жалею, что я не мужчина и не могу валяться весь день напролёт на мягком диване.
— Добрый день, сударыня, — сказал Оливер с изящным поклоном.
— Да, — продолжал он, и лёгкая лукавая усмешка изогнула уголки его узкого рта, — я и правда вздремнул.
На самом-то деле я редко когда сплю днём, но последний год моё здоровье совсем расстроилось, и я уже не могу работать, как прежде.
— Он умолк, и лицо его сморщилось в выражении унылого отчаяния.
— О господи!
Прямо не знаю, что со мной будет.
— Пф! — энергично и презрительно сказала Элиза.
— На мой взгляд вы совсем здоровы.
Настоящий силач в самом расцвете лет.