Богатая красавица креолка.
Пароходные гонки.
Капитан, они нагоняют.
Я не потерплю, чтобы мы проиграли.
Дрова кончились.
Топите окороками, сказала она гордо.
Произошёл ужасный взрыв.
Он схватил её, когда она в третий раз шла ко дну, и поплыл к берегу.
Они пудрятся перед витриной и причмокивают тебе.
Для стариков, может, так и лучше.
Как у них там с нашим делом?
Хоронят только над землёй.
На глубине в два фута уже вода.
И они гниют.
Почему бы и нет?
И какие заказы.
Италия.
Каррара и Рим.
А Брут — весьма достойный человек.
Что такое креолка?
Французская и испанская кровь?
А может, есть и негритянская?
Спросить у Кардьяка?
Трамвай ненадолго остановился перед трамвайным депо на виду у своих отдыхающих собратьев.
Потом он неохотно расстался с пронизанной энергией атмосферой «Электрической компании», резко свернул на серую замёрзшую ленту Хэттон-авеню, которая мягко уходила вверх, вливаясь в безмолвие Главной площади.
О господи!
Как сейчас помню.
Старик предложил мне весь участок за тысячу долларов через три дня после того, как я сюда приехал.
Был бы сейчас миллионером, если бы…
Дребезжа на восьмидесятиярдовом склоне перед площадью, вагон проехал мимо «Таскиджи».
Пухлые глянцевые потёртые кожаные стулья выстроились между сверкающими рядами только что вычищенных медных плевательниц, которые припадали к земле по обеим сторонам входной двери перед толстыми зеркальными стёклами, кончавшимися в неприличной близости от тротуара.
Сколько жирных мужских задов полировало эту кожу.
Как рыбы в аквариуме.
Изжёванная мокрая сигара коммивояжера, плевком повисшая на сальных губах.
Ест глазами всех женщин.
Не стоит оглядываться.
Себе же в убыток.
Негр-коридорный сонно водил по коже серой тряпкой.
Внутри перед огнём, пляшущим на поленьях, ночной портье лежал, утопая в уютном брюхе кожаного дивана.
Трамвай выехал на площадь, задержался на пересечении с юго-северной линией и остановился на северной стороне мордой к востоку.
Расширив проталинку в замёрзшем окне, Гант поглядел на площадь.
В бледно-сером свете морозного утра она смыкалась вокруг него, замороженная и неестественно маленькая.
Он внезапно ощутил судорожную тесную неподвижность площади — это было единственное место в мире, которое копошилось, развивалось и постоянно менялось у него на глазах, и его охватил тошнотный зелёный страх, морозом стиснувший сердце, потому что средоточие его жизни выглядело теперь таким съёжившимся.
Он почти не сомневался, что стоит ему раскинуть руки, и они упрутся в кирпичные стены трёх-четырёхэтажных домов, которые неряшливо обрамляли площадь.
Теперь, когда он наконец был прочно прикован к земле, на него внезапно обрушилось всё, что накопилось в нём за два месяца, — всё, что он видел, слышал, ел, пил и делал.
Безграничный простор, леса, поля, прерии, пустыни, горы, побережье, убегающее назад под его взглядом; твёрдая земля, качавшаяся перед его глазами на станциях; незабытые призраки — суп из бамии, устрицы, огромные колюшки во Фриско, тропические фрукты, напоенные бесконечной жизнью, беспрерывное плодоношение моря.
И только теперь, здесь, в этой нереальности, в этом противоестественном видении того, что он знал в течение двадцати лет, жизнь утратила свой напор, движение, цвет.
Площадь была проникнута жуткой конкретностью сна.
Напротив, в юго-восточном её углу, он увидел свою мастерскую: свою фамилию, намалёванную большими грязно-белыми лупящимися буквами по кирпичу над карнизом: «У.
О.