Лонгфелло».
— Меня не проведёшь, — сказал портье с жёсткой недоверчивой усмешкой.
— Это фамилия писателя.
Его томила беспредельная, странная жажда жизни.
Ночью он прислушивался к миллионоголосому завыванию маленьких ночных существ, к огромной задумчивой симфонии мрака, к звону далёких церковных колоколов.
И его мысленный взгляд все ширился и разбегался кругами, вбирая в себя залитые луной луга, грезящие леса, могучие реки, катящие свои воды во мраке, и десять тысяч спящих городов.
Он верил в бесконечно богатое разнообразие городов и улиц; он верил, что в любом из миллионов жалких домишек таится странная погребённая жизнь, тончайшая сокрушённая романтика, что-то тёмное и неведомое.
Когда проходишь мимо дома, думал он, то именно в этот миг там внутри, быть может, кто-то испускает последний вздох, быть может, любовники лежат, сплетаясь в жарком объятии, быть может, там совершается убийство.
Он испытывал жесточайшее разочарование, словно его не допускали на пышное пиршество жизни.
И вопреки благоразумию, он решал пренебречь требованиями обычаев и заглянуть внутрь.
Подгоняемый этой жаждой, он внезапно мчался прочь из Пулпит-Хилла и, когда сгущались сумерки, рыскал по тихим улицам окрестных городков.
Наконец, отбрасывая путы сдержанности, он быстро поднимался на какое-нибудь крыльцо и звонил.
Затем, кто бы ни выходил к нему, он прислонялся к стене и, схватившись рукой за горло, говорил:
— Воды!
Ради бога, воды!
Мне плохо!
Иногда это были женщины, соблазнительные и улыбающиеся, — они догадывались об уловке, но не хотели его прогонять; иногда это были женщины, способные к состраданию и нежности.
Тогда, выпив воду, он мужественно и виновато улыбался удивлённым сочувственным лицам и бормотал:
— Извините меня.
Это случилось неожиданно… обычный приступ.
Не к кому было обратиться.
У вас горел свет.
Тогда они спрашивали его, где его друзья.
— Друзья! — Он дико и мрачно оглядывался по сторонам.
Затем с горьким смехом он говорил: — Друзья!
У меня их нет!
Я здесь чужой.
Тогда они спрашивали, чем он занимается.
— Я плотник, — говорил он, странно улыбаясь.
Тогда они спрашивали, откуда он приехал.
— Издалека.
Очень издалека, — говорил он многозначительно.
— Вы не знаете этого места.
Затем он вставал и оглядывался с величием и состраданием.
— Теперь я должен идти, — таинственно говорил он.
— Мне предстоит ещё долгий путь.
Да благословит вас бог!
Я вам чужой, а вы приютили меня.
Сын человеческий встречал не столь радушный приём.
Иногда он звонил в дверь и робко спрашивал:
— Это дом номер двадцать шесть?
Меня зовут Томас Чаттертон.
Мне нужен джентльмен по фамилии Колридж… мистер Сэмюэл Т.
Колридж.
Он живёт здесь?..
Нет?..
Простите.
Да, двадцать шесть, я совершенно уверен… Благодарю вас… Я ошибся… Проверю по телефонной книге.
Но что, думал Юджин, если однажды на одной из миллиона улиц жизни я действительно его найду?
Это были золотые годы.