Но он знал, что это конец.
Далеко-лесная звенела песнь рога.
Его преисполняла дикая жажда освобождения: необъятные просторы земли расстилались перед ним бесконечным соблазном.
Это был конец, конец.
Это было начало путешествия, поиска новых стран.
Гант был мёртв.
Гант жил жизнью в смерти.
В большой задней комнате в доме Элизы он ждал смерти, побеждённый и сломленный, влача полужизнь обиженных воспоминаний.
С жизнью его связывала истлевшая нить — труп, освещаемый редкими вспышками сознания.
Внезапная смерть, под угрозой которой они жили так долго, что она утратила всякий смысл, так и не поразила его.
Она нанесла удар там, где они его совсем не ждали, — по Бену.
И убеждение, которое пришло к Юджину в день смерти Бена, более полутора лет назад, теперь стало материализовавшейся реальностью.
Величественный безумный уклад их семьи разрушился навсегда.
Смерть брата уничтожила ту дисциплину, которая ещё объединяла их, кошмар бессмысленной гибели и утрат уничтожил в них надежду.
С сумасшедшим фатализмом они отдались на волю свирепого хаоса жизни.
Все, кроме Элизы.
В шестьдесят лет она была крепка телом и духом и торжествующе здорова.
Она всё ещё управляла «Диксилендом», но временные постояльцы в нём сменились постоянными жильцами, а большую часть забот по ведению хозяйства она препоручила жившей там старой деве.
Почти всё своё время Элиза отдавала операциям с недвижимостью.
За последний год она добилась полного контроля над собственностью Ганта и немедленно начала беспощадно распродавать её, не обращая внимания на его бормочущие протесты.
Она продала старый дом на Вудсон-стрит за семь тысяч долларов — неплохая цена, сказала она, если учесть район.
Но оголённый, ободранный, лишённый обвивавших его лоз, превратившийся в придаток к санаторию какого-то шарлатана для «нервных больных», плодоносный труд их жизни стал ничем.
Именно в этом усматривал Юджин окончательный распад их семьи.
Кроме того, Элиза продала участок в горах за шесть тысяч долларов, а пятьдесят акров по дороге в Рейнолдсвилл за пятнадцать тысяч долларов и ещё несколько маленьких участков.
И наконец, она продала мастерскую Ганта на площади за двадцать пять тысяч долларов синдикату, который собирался построить на её месте первый в городе «небоскрёб».
С этим оборотным капиталом она начала «операции», плетя сложную паутину покупок, продаж и аренд.
Стоимость «Диксиленда» неимоверно возросла.
Улица, которую она видела ещё четырнадцать лет назад, была проложена позади её владений. До золотой магистрали ей не хватило тридцати футов, но она купила эту полоску, без жалоб заплатив очень высокую цену.
После этого она, сморщив губы в улыбке, отказалась продать «Диксиленд» за сто тысяч долларов.
Она была как одержимая.
Она без конца говорила о недвижимости.
Половину своего времени она тратила на переговоры с агентами по продаже земли — они толклись в доме, как мясные мухи.
По нескольку раз в день она ездила с ними осматривать участки.
По мере того как её земельные владения росли в количестве и стоимости, её скаредность всё больше начинала граничить с манией.
Она громко ворчала, если в доме забывали погасить какую-нибудь лампу, и говорила, что её ждут разорение и нищета.
Она ела, только если её угощали, и ходила по дому с чашкой жидкого кофе и коркой хлеба.
Кое-как приготовленный скудный завтрак был всё, на что могли с уверенностью рассчитывать Люк и Юджин. Сердито посмеиваясь и фыркая, они ели его в тесной кладовке — столовая была отдана жильцам.
За Гантом ухаживала и кормила его Хелен.
Она металась между домом Элизы и домом Хью Бартона в постоянном ритме бешеной энергии и апатии, гнева, истерики, усталости и равнодушия.
У неё не было детей, и, по-видимому, ей предстояло остаться бездетной.
Поэтому она надолго впадала в болезненную мрачность — во время таких периодов она одурманивалась частыми малыми дозами патентованных тонизирующих средств, лекарствами с высоким содержанием спирта, домашними винами и кукурузным виски.
Её большие глаза становились тусклыми и мутными, большой рот был постоянно истерически напряжён, она щипала себя за длинный подбородок и разражалась слезами.
Она говорила беспокойно, раздражённо, непрерывно, растрачивая и оглушая себя по воле истерзанных нервов бесконечным потоком сплетен, бессвязной болтовней о соседях, болезнях, докторах, больницах, смертях.
Невозмутимое спокойствие Хью Бартона иногда доводило её до исступления.
По вечерам он сидел, не замечая её разглагольствований, сосредоточенно пожёвывая длинную сигару над своими схемами или выпуском «Систем» и «Америкен мэгезин".
Эта способность уходить в себя вызывала в ней бешенство.
Она не знала, что именно ей было нужно, но молчание, которым он отвечал на её злобное поношение жизни, приводило её в ярость.
Она кидалась к нему, всхлипывая от злобы, вырывала журнал у него из рук и вцеплялась в его редеющие волосы длинными сильными пальцами.
— Отвечай, когда с тобой разговаривают, — кричала она, истерически захлебываясь.
— Я не намерена сидеть здесь вечер за вечером и смотреть, как ты читаешь.