Смерть Бена, казалось, должна была бы нас чему-то научить… — Её голос срывался на исступленный визг.
Гант был привидением в жёлто-восковых тонах.
Его болезнь, которая разметала свои ветви почти по всему его телу, придала ему почти прозрачную хрупкость.
Его сознание ушло от жизни в смутную страну теней — он устало и равнодушно слушал разражавшиеся вокруг него скандалы, стонал и плакал, когда чувствовал боль, холод и голод, и улыбался, когда ему было тепло и удобно.
Теперь его два-три раза в год возили в Балтимор лечить радием; после каждой поездки наступал короткий период улучшения, но все знали, что это ненадолго.
Его тело было гнилой тканью, которая каким-то чудом ещё не расползлась.
Тем временем Элиза говорила только о недвижимости, продавала, покупала, приценивалась.
Свои сделки она с сумасшедшей старательностью хранила в секрете; в ответ на вопросы она хитро улыбалась, многозначительно подмигивала и поддразнивающе хмыкала.
— Я не всё говорю, что знаю, — отвечала она.
Этим она нестерпимо разжигала горькое любопытство дочери, так как, несмотря на все злобные насмешки, Хелен, как и Хью Бартон, тоже заразилась манией стяжательства; в глубине души они уважали мнение Элизы и советовались с ней об участках, в которые Хью Бартон вкладывал все свободные деньги.
Но когда Элиза отказывалась рассказывать о своих операциях, Хелен истерически кричала:
— Она не имеет права так поступать!
Ты же знаешь, что не имеет!
Всё это принадлежит и папе.
Если она сейчас вдруг умрёт, нельзя будет найти никаких концов.
Никто не знает, что она сделала — что она продаёт, что покупает.
По-моему, она и сама не знает.
Все записи, документы и бумаги она прячет по коробочкам и ящичкам.
Её недоверие и опасения были так велики, что, к большому неудовольствию Элизы, она за год-два до этого уговорила Ганта составить завещание: он оставил по пять тысяч долларов каждому из детей, а всё остальное жене.
И в конце этого лета она убедила его назначить душеприказчиками двух людей, честности которых она доверяла: Хью Бартона и Люка Ганта.
Люку, который после увольнения из флота стал коммивояжером и продавал электрические движки фермерам в горах, она сказала:
— Мы с тобой всегда принимали к сердцу интересы семьи и не получили за это ничего.
Мы вели себя щедро и благородно, а всё в конце концов достанётся Стиву и Юджину.
Джин получал всё, а мы — ничего.
Теперь он намерен поступить в Гарвард.
Ты слышал?
— Его в-в-величество! — иронически сказал Люк, — А кто будет п-п-платить по счетам?
Вот так, пока лето шло на убыль, над медленным ужасом смерти Ганта разыгрывалась безобразная война алчности и ненависти.
Из Индианы приехал Стив — через четыре дня он уже обезумел от виски и веронала.
Он начал ходить за Юджином по всему дому, он зловеще загонял его в угол, воинственно хватал его за плечо и, обдавая его отвратительной желтой вонью, принимался говорить вызывающе и плаксиво:
— У меня не было таких возможностей, как у тебя.
Все были против Стиви.
Если бы у него были такие возможности, как у некоторых, он бы был сейчас большой шишкой.
А уж если на то пошло, так у него побольше мозгов, чем у многих из моих знакомых, которые учились в университетах.
Понимаешь, нет?
Он придвигал к лицу Юджина свою прыщавую, мерзкую, злобно оскаленную физиономию.
— Уйди, Стив!
Отстань! — бормотал Юджин.
Он старался вырваться, но брат не пускал его.
— Говорю тебе отстань, свинья! — вдруг взвизгнул он и ударом отбросил от себя гнусное лицо.
Потом, пока Стив, оглушённый, тупо лежал на полу, на него с заикающимся проклятием бросился Люк и, обезумев, начал возить его по полу.
Юджин прыгнул на Люка, чтобы остановить его, и все трое заикались, и ругались, и уговаривали, и обвиняли друг друга, а жильцы сгрудились у двери, а Элиза, плача, звала на помощь, а Дейзи, приехавшая с юга с детьми, ломала пухлые руки и стонала:
— Они убьют его!
Они убьют его!
Пожалейте меня и моих несчастных малюток, прошу вас!
Потом — стыд, отвращение, слезливые обиды, плачущие женщины, возбуждённые мужчины.
— Ты п-п-подлый дегенерат! — кричал Люк.
— Ты п-п-приехал домой, потому что думал, что п-п-папа умрёт и оставит тебе деньжат.
Ты н-н-н-не заслуживаешь ни гроша!
— Я знаю, чего вы все добиваетесь, — визжал Стив в мучительной тревоге — Вы все против меня!