Вы стакнулись и стараетесь лишить меня моей доли.
Он плакал от искренней злости и страха с сердитой подозрительностью высеченного ребёнка.
Юджин глядел на него с жалостью и гадливостью: он был такой гнусный, избитый, испуганный.
Потом с ощущением недоверчивого ужаса он слушал, как они выкрикивают взаимные обвинения.
Эта болезнь сребролюбия и алчности поражала других людей, в книгах, но не близких и родных!
Они рычали, как бездомные псы над единственной костью, — из-за ничтожной доли денег непогребённого мертвеца, который стонал от боли всего в тридцати шагах от них.
Семья разделилась на два враждебных настороженных лагеря: Хелен и Люк с одной стороны, Дейзи и Стив, притихший, но упрямый, — с другой.
Юджин, не умевший примыкать к кликам, кружил во внереальном пространстве, ненадолго приставая к земле.
Он слонялся по улицам, заходил в аптеку Вуда, болтал с завсегдатаями аптеки и ухаживал за приезжими девушками на верандах пансионов; он посетил Роя Брока в горной деревушке и обнимался в лесу с красивой девушкой; он ездил в Южную Каролину; в «Диксиленде» его соблазнила жена дантиста.
Это была чопорная безобразная женщина сорока трёх лет, в очках. Она носила очки, и волосы у неё были жидкие.
Она состояла в лиге Дочерей Конфедерации и гордо носила значок на крахмальной блузке.
Он думал о ней только как об очень сухой и порядочной женщине.
Он играл в казино — единственную игру, которую он знал, — с ней и другими жильцами и называл её «сударыня».
Затем однажды вечером она взяла его за руку, говоря, что покажет ему, как надо ухаживать за девушками.
Она пощекотала его ладонь, положила её к себе на талию, потом на грудь и привалилась к его плечу, прерывисто дыша сквозь узкие ноздри и повторяя:
«Господи, мальчик!»
Он метался по тёмным улицам до трёх утра, не зная, что ему делать.
Потом он вернулся в спящий дом и прокрался на цыпочках в её комнату.
Страх и отвращение охватили его сразу же.
Он уходил в горы, ища облегчения пытке, терзавшей его дух, и старался реже возвращаться домой.
Но она преследовала его по коридорам или вдруг распахивала дверь, появляясь перед ним в красном кимоно.
Она была полна злобы и обвиняла его в том, что он предал, обесчестил и бросил её.
Она говорила, что в тех местах, откуда она родом — в доброй старой Южной Каролине, — мужчина, который так обошёлся бы с женщиной, получил бы пулю в лоб.
Юджин думал о новых краях.
Его томило раскаяние и сознание вины — он сочинил длинную мольбу о прощении и вставил её в молитву перед сном, так как всё ещё молился, хотя и не потому, что верил, а только по суеверной привычке и подчиняясь магии чисел: он шестнадцать раз на одном дыхании повторял неизменную формулу.
Он с детства верил в магическую силу некоторых чисел (по воскресеньям он делал только то, что приходило ему в голову вторым, а не первым), и этот сложный ритуал молитвы и чисел он рабски соблюдал не для того, чтобы умилостивить бога, а чтобы ощутить таинственную гармоническую связь со вселенной или помолиться демонической силе, которая витала над ним.
Без этого он не мог заснуть.
В конце концов Элиза что-то заподозрила, нашла предлог поссориться с этой женщиной и потребовала, чтобы она съехала.
С ним никто не говорил о его намерении отправиться в Гарвард.
Он сам не очень ясно представлял, зачем ему это нужно, и только в сентябре, за несколько дней до начала семестра, твёрдо решил ехать.
Он несколько раз заговаривал об этом в течение лета, но, как и все его близкие, он принимал решение только под давлением необходимости.
Ему предлагали работу в нескольких газетах штата и место преподавателя в захиревшей военной академии, которая венчала красивый холм в двух милях от города.
Но в глубине души он знал, что уедет.
И никто особенно не возражал.
Хелен иногда негодовала на него в разговорах с Люком, но ему самому сказала по этому поводу лишь несколько равнодушных и неодобрительных слов.
Гант устало застонал и сказал:
— Пусть делает, что хочет.
Я больше не могу платить за его образование.
Если он хочет ехать, пусть его посылает мать.
Элиза задумчиво поджала губы, поддразнивающе хмыкнула и сказала:
— Хм!
Гарвард!
Что-то ты слишком высоко замахиваешься, милый!
Откуда ты возьмёшь деньги?
— Я достану, — сказал он тёмно.
— Мне одолжат.
— Нет, сын, — предостерегающе сказала она, сразу насторожившись.
— Я не хочу, чтобы ты затевал что-нибудь подобное.
Нельзя начинать жизнь, влезая в долги.
Он молчал, стараясь заставить пересохшие губы выговорить жуткие слова.