Я путаю их лица.
Я насаживаю головы одних на тела других.
Приписываю одному то, что сказал другой.
И забываю… забываю.
Что-то я утратил и забыл.
Я не могу вспомнить, Бен.
— Что ты хочешь вспомнить? — сказал Бен.
Камень, лист, ненайденная дверь.
И забытые лица.
— Я забыл имена.
Я забыл лица.
И я помню мелочи, — сказал Юджин.
— Я помню муху, которую проглотил с персиком, и маленьких мальчиков на трёхколесных велосипедах в Сент-Луисе, и родинку на шее Гровера, и товарный вагон из Лакавонны номер шестнадцать тысяч триста пятьдесят шесть на запасном пути под Галфпортом.
Однажды в Норфолке австралийский солдат, отплывавший во Францию, спросил у меня дорогу; я помню его лицо.
Он вглядывался, ища ответа, в тень на лице Бена, а потом обратил лунно-яркие глаза на площадь.
И на мгновение всё серебряное пространство заполнилось тысячами образов его и Бена.
На углу Академи-стрит Юджин смотрел на себя, идущего к площади; у ратуши он широко шагал, высоко поднимая колени; на краю крыльца он стоял, населяя ночь неисчислимым утраченным легионом самого себя — тысячами фигур, которые приходили, которые исчезали, которые переплетались и перемещались в бесконечном изменении и которые оставались неизменным им самим.
И по всей площади сплетённая из утраченного времени яростная яркая орда Бенов сходила и сходила с бессмертной прялки.
Бен в тысячах мгновений шагал по площади утраченных лет, забытых дней, ускользнувших из памяти часов, рыскал у залитых луной фасадов, скрывался, возвращался, покидал и встречал себя, был одним и многими — бессмертный Бен в поисках утраченных мёртвых желаний, конченных дел, ненайденной двери, неизменный Бен, умножающийся в тысячах фигур, у всех кирпичных фасадов, входящий и выходящий.
Пока Юджин следил за армией себя и Бенов, которые не были призраками и которые были утрачены, он увидел, как он — его сын, его мальчик, его утраченная и девственная плоть — прошёл мимо фонтана, сгибаясь под тяжестью набитой парусиновой сумки, и направился быстрой подсеченной походкой мимо мастерской Ганта к Негритянскому кварталу в юной нерождённой заре.
И когда он проходил мимо крыльца, с которого смотрел, он увидел утраченное детское лицо под мятой рваной кепкой, одурманенное магией неуслышанной музыки, слушающее далеко лесную песню рога, безъязыкий, почти уловленный пароль.
Быстрые мальчишечьи руки складывали свежие газеты, но сказочное утраченное лицо промелькнуло мимо, завороженное своими песнопениями.
Юджин прыгнул к перилам.
— Ты!
Ты!
Мой сын!
Моё дитя!
Вернись!
Вернись!
Его голос задохнулся у него в горле, мальчик ушёл, оставив воспоминание о своём зачарованном слушающем лице, которое было обращено к потаённому миру.
Утрата! Утрата!
Теперь площадь заполнилась их утраченными яркими образами, и все минуты утраченного времени собрались и замерли.
Потом, отброшенная от них со скоростью снаряда, площадь, стремительно уменьшаясь, унеслась по рельсам судьбы и исчезла со всем, что было сделано, со всеми забытыми образами его самого и Бена.
И перед ним предстало видение сказочных утраченных городов, погребённых в движущихся наносах Земли — Фивы семивратные, все храмы Давлиды и Фокиды и вся Энотрия вплоть до Тирренского залива.
Он увидел в погребальной урне Земли исчезнувшие культуры — странное бескорневое величие инков, фрагменты утраченных эпопей на кносских черепках, погребённые гробницы мемфисских царей и властный прах, запеленутый в золото и гниющее полотно, — мёртвый, вместе с тысячью богов-животных, с немыми непробуженными ушебти в их кончившейся вечности.
Он видел миллиард живых и тысячи миллиардов мёртвых: моря иссушались, пустыни затоплялись, горы тонули, боги и демоны приходили с юга, правили над краткими вспышками веков и исчезали, обретая своё северное сияние смерти — бормочущие, пронизанные отблесками смерти сумерки завершённых богов.
Но в беспорядочном шествии рас к вымиранию гигантские ритмы Земли пребывали неизменными.
Времена года сменяли друг друга величественной процессией, и вновь и вновь возвращалась животворящая весна — новые урожаи, новые люди, новые жатвы и новые боги.
И путешествия, поиски счастливого края.
В этот миг ужасного прозрения он увидел на извилистых путях тысяч неведомых мест свои бесплодные поиски самого себя.
И его зачарованное лицо приобщилось той смутной страстной жажде, которая некогда погнала свой челнок по основе волн и повесила уток у немцев в Пенсильвании, которая сгустилась в глазах его отца в неосязаемое желание резать по камню и сотворить голову ангела.
Порабощённый горами, стеной заслонявшими от него мир, он увидел, как золотые города померкли в его глазах, как пышные тёмные чудеса обернулись унылой серостью.
Его мозг изнемогал от миллиона прочитанных книг, глаза — от миллиона картин, тело — от сотни царственных вин.
И, оторвавшись от своего видения, он воскликнул:
— Я не там — среди этих городов.
Я обыскал миллион улиц, и козлиный крик замер у меня в горле, но я не нашёл города, где был я, не нашёл двери, в которую я вошёл, не нашёл места, на котором я стоял.
Тогда с края озарённой луной тишины Бен ответил:
— Дурак, зачем ты искал на улицах?
Тогда Юджин сказал:
— Я ел и пил землю, я затерялся и потерпел поражение, и я больше не пойду.