— Дурак, — сказал Бен. — Что ты хочешь найти?
— Себя, и утоление жажды, и счастливый край, — ответил он.
— Ибо я верю в гавани в конце пути.
О Бен, брат, и призрак, и незнакомец, ты, не умевший никогда говорить, ответь мне теперь!
И тогда, пока он думал, Бен сказал:
— Счастливого края нет.
И нет утоления жажды.
— А камень, лист, дверь?
Бен?
Говорил, продолжал, не говоря, говорить.
— Ты сущий, ты никогда не бывший, Бен, образ моего мозга, как я — твоего, мой призрак, мой незнакомец, который умер, который никогда не жил, как я!
Но что, если, утраченный образ моего мозга, ты знаешь то, чего не знаю я, — ответ?
Безмолвие говорило. — Я не могу говорить о путешествиях.
Я принадлежу этому месту.
Я не смог уйти, — сказал Бен.
— Значит, я — образ твоего мозга, Бен?
Твоя плоть мертва и погребена в этих горах; моя незакованная душа бродит по миллиону улиц жизни, проживая свой призрачный кошмар жажды и желания.
Где, Бен?
Где мир?
— Нигде, — сказал Бен. — Твой мир — это ты.
Неизбежное очищение через нити хаоса.
Неотвратимая пунктуальность случайности.
Подведение завершающего итога того, что сделано, через миллиард смертей возможного.
— Одну страну я сберегу и не поеду в неё, — сказал Юджин.
— Et ego in Arcadia.
И, говоря это, он увидел, что покинул миллионы костей бесчисленных городов, клубок улиц.
Он был один с Беном, и их ноги опирались на мрак, их лица были освещены холодным высоким ужасом звёзд.
На краю мрака стоял он, и с ним была только мечта о городах, о миллионе книг, о призрачных образах людей, которых он любил, которые любили его, которых он знал и утратил.
Они не вернутся.
Они никогда не вернутся.
Стоя на утёсе темноты, он поглядел и увидел огни не городов.
Это, подумал он, сильное благое лекарство смерти.
— Значит, конец? — сказал он.
— Я вкусил жизни и не нашёл его?
Тогда мне некуда больше идти.
— Дурак, — сказал Бен, — это и есть жизнь.
Ты ещё нигде не был.
— Но в городах?
— Их нет.
Есть одно путешествие, первое, последнее, единственное.
— На берегах, более чуждых, чем Сипанго, в местах, далёких, как Фес, я буду преследовать его, призрака, преследующего меня.
Я утратил кровь, которая питала меня; я умер сотней смертей, которые ведут к жизни.
Под медленный гром барабанов в зареве умирающих городов я пришёл на это тёмное место.
И это истинное путешествие, самое правильное, самое лучшее.
А теперь приготовься, моя душа, к началу преследования.
Я буду бороздить море, более странное, чем море призрачного альбатроса.
Он стоял нагой и одинокий, в темноте, далеко от утраченного мира улиц и лиц; он стоял на валах своей души перед утраченной страной самого себя. Он слышал замкнутый сушей ропот утраченных морей, далёкую внутреннюю музыку рогов.
Последнее путешествие, самое длинное, самое лучшее.
— О внезапный неуловимый фавн, затерянный в чащах меня самого, я буду преследовать тебя до тех пор, пока ты не перестанешь поить мои глаза жаждой.
Я слышал твои шаги в пустыне, я видел твою тень в древних погребённых городах, я слышал твой смех, убегающий по миллионам улиц, но я не нашёл тебя там.