Он читал быстро и без запинки, он писал грамотно.
Ему легко давалась арифметика.
Но он ненавидел уроки рисования, хотя коробочки цветных карандашей и красок приводили его в восторг.
Иногда класс отправлялся в лес и приносил оттуда образчики цветов и листьев — изгрызенный пламенеющий багрец клена, бурую гребёнку сосны, бурый дубовый лист.
Их они и срисовывали. Или весной — веточку цветущей вишни, тюльпан.
Он сидел, почтительно благоговея перед властью толстенькой женщины, его первой учительницы, и больше всего боялся сделать что-нибудь, что могло бы показаться ей недостойным или гадким.
Класс томился — мальчики щипали и дёргали девочек или подбрасывали им записочки с нехорошими словами.
А самые отчаянные и самые ленивые под любым предлогом старались сбежать:
«Разрешите выйти!»
И брели в уборную, хихикая, еле волоча ноги, чтобы затянуть время.
Он ни за что не произнёс бы этих слов, потому что они изобличили бы его перед учительницей в стыдной потребности.
Как-то раз он молча и упрямо боролся с невыносимой тошнотой, пока в конце концов его не вырвало в сложенные ладошки.
Он боялся перемен и ненавидел их, трепетал перед шумной и грубой вознёй на площадке для игр, но гордость не позволяла ему украдкой остаться в классе или спрятаться где-нибудь поодаль от них.
Элиза не подстригала ему волосы и каждое утро накручивала их пряди на свой палец, чтобы он ходил в пышных фаунтлероевских локонах.39 Эти локоны причиняли ему невыносимые муки, но она не могла или не хотела понять, каким униженным он себя чувствует, и на все мольбы остричь его задумчиво и упрямо поджимала губы.
Срезанные локоны Бена, Гровера и Люка она хранила в маленьких коробочках и иногда плакала, глядя на кудри Юджина: для неё они были символом нежного детства, и её печальное сердце, так остро воспринимавшее все символы расставаний, не допускало и мысли о том, чтобы ими пожертвовать.
Даже когда вши Гарри Таркинтона основали в густых волосах Юджина процветающую колонию, она не стала его стричь, а дважды в день зажимала между колен его извивающееся тельце и скребла кожу на его голове частым гребешком.
В ответ на его страстные, полные слёз мольбы она улыбалась подчёркнуто снисходительной добродушной улыбкой, поддразнивающе покашливала и говорила:
«Да ведь ты же ещё не вырос.
Ты мой маленький-маленький мальчик!»
И, теряясь перед гибкой неуступчивостью её характера, который можно было подвигнуть на действие только непрерывными свирепыми уколами, Юджин в исступленном припадке бессильной ярости начинал понимать бешенство Ганта.
В школе он был отчаявшимся и затравленным зверьком.
Стадо благодаря безошибочному коллективному инстинкту мгновенно распознало чужака и было беспощадно в своих преследованиях.
На большой перемене Юджин, прижимая к груди свой большой промасленный мешочек с завтраком, стремглав бежал на площадку для игр, а за ним гналась воющая стая.
Вожаки, двое-трое великовозрастных олухов, физически переразвитых и умственно отсталых, нагоняли его с просительным воплем:
«Ты ж меня знаешь, Джин, ты ж меня знаешь!»
И на бегу он открывал мешочек и кидал в них большим бутербродом — на мгновение они задерживались, вырывая куски бутерброда у того, кто первым успел им завладеть, а потом с той же воющей настойчивостью загоняли Юджина в дальний угол двора, протягивая жадные лапы и упрашивая.
Он отдавал им всё, что у него было, иногда с внезапной яростью вырывая из алчных пальцев половину бутерброда и пожирая её.
Когда они убеждались, что у него больше ничего нет, они уходили.
Он по-прежнему преданно верил в великую сказку Рождества.
В этом Гант был его неутомимым товарищем. Вечер за вечером в конце осени и в начале зимы он старательными каракулями выводил просьбы Санта-Клаусу, составляя бесконечные списки подарков, которые он больше всего хотел бы получить, и доверчиво бросал их в бушующее пламя камина.
Когда огонь выхватывал бумажку из его рук и с рёвом уносил её обуглившийся призрак, Гант кидался с ним к окну, указывал на хмурящийся тучами северный край неба и кричал:
«Вон она!
Видишь?»
Юджин видел.
Он видел, как его молитва, окрылённая верным попутным ветром, уносилась на север к причудливым рифмованным башенкам Игрушечной страны, в морозную весёлую Эльфландию; он слышал серебристый звон наковален, басистый хохоток гномов, нетерпеливое фырканье запертых в конюшне воздушных оленей.
И Гант тоже видел и слышал их.
В сочельник Юджин получал множество ярких игрушек, и в глубине души он ненавидел тех, кто был сторонником «полезных» подарков.
Гант покупал ему тележки, санки, барабаны, трубы, а однажды купил самое лучшее — пожарную повозку с лестницей, которая сначала вызвала восхищение всего околотка, а потом стала его проклятием.
Месяц за месяцем он все свободные часы проводил в подвале с Гарри Таркинтоном и Максом Айзексом — они подвесили лестницы над повозкой на проволоке так, что стоило дёрнуть, и лестницы опускались на землю аккуратными штабелями.
Они притворно клевали носами, как настоящие пожарные, потом внезапно один из них изображал набат:
«Бом! Бом! Бом-бом-бом!», и они начинали лихорадочно суетиться.
Затем рассудку вопреки они проскакивали через узкую дверь, — Гарри и Макс в упряжке, а Юджин на козлах, — сломя голову неслись к дому кого-нибудь из соседей, устанавливали лестницы, открывали окна, забирались внутрь, гасили воображаемый пожар и возвращались, не замечая визгливой брани хозяйки дома.
Несколько месяцев они жили этой игрой, во всём подражая городским пожарным и Жаннадо, который был помощником брандмейстера и по-детски гордился этим — они не раз видели, как при звуке набата он, словно сумасшедший, отскакивал от своего окна в мастерской Ганта, оставив на столе в беспорядке часовые колёсики и пружинки, и оказывался на своём посту в тот самый момент, когда огромная повозка вихрем вылетала из ворот на площадь.
Пожарные любили поражать обывателей эффектными зрелищами: блистая касками, они свисали с повозок в гимнастических позах — один поддерживал другого над стремительно убегающим назад булыжником, а номер второй подхватывал на лету тяжёлое тело швейцарца, который, сознательно рискуя шеей, прыгал на мчащуюся повозку.
И на один упоительный миг они застывали треугольником во власти раскачивающейся скорости, и по спине города пробегали блаженные мурашки.
А когда набат прорывался ночью сквозь затопляющие волны ветра, демон Юджина врывался в его сердце, рвал все узы, связующие его с землёй, и обещал ему одиночество и власть над морем и сушей, обиталищем мрака; он глядел вниз, на кружащийся диск тёмных полей и леса, слетал над поющими соснами к съежившемуся городку, зажигал кровли над упрятанным, зарешечённым огнём их же собственных очагов, а сам носился на обузданной буре над обреченными пылающими стенами, смеясь пронзительным смехом высоко над поникшими в ужасе головами и дьявольским голосом призывая сокрушительный ветер.
Или же, властвуя над бурей и тьмой и над всеми чёрными силами колдовства, заглянуть вампиром в исхлёстанное бурёй окно, на мгновение посеяв невыразимый ужас в укромном семейном уюте; или же всего лишь человеком, но храня в своём не просто смертном сердце демонический экстаз, припасть к стене одинокого стонущего под бурей дома, глядеть сбоку сквозь залитое дождём стекло на женщину или на твоего врага и в разгар ликующего восторга твоего победоносного, тёмного всевидящего одиночества почувствовать на плече прикосновение и увидеть (настигнутый преследователь, затравленный гонитель) зелёный разлагающийся адский лик злобной смерти.
Да, и мир женщин в постелях, проблески красоты в тяжелодышащем мраке, когда ветры сотрясают крышу и он проносится с другого конца света между душистыми столпами восторга.
Великая тайна их тела слепо бродила в нём, но в школе он нашёл наставников в желании — великовозрастных олухов из Даблдея с пробивающимися усами.
Они вселяли страх и изумление в сердца мальчиков помоложе и посмирнее, потому что Даблдей был страшным кварталам городских горцев, которые зловеще прятались в ночном мраке и в канун Дня всех святых, когда завязывалась драка и начинали летать камни, они являлись проламывать головы членам других шаек.