Конопатый, усатый, низколобый немчик Отто Краузе, худой и быстроногий, хриплый, всегда готовый залиться идиотским смехом, открыл ему сады восторга.
Моделью служила Бесси Барнс, черноволосая высокая тринадцатилетняя девочка с развитыми формами.
Отто Краузе было четырнадцать лет, Юджину восемь — они учились в третьем классе.
Немчик сидел рядом с ним, рисовал в своих учебниках непристойные картинки и украдкой перебрасывал похабные записочки через проход на парту Бесси.
Нимфа отвечала вульгарной гримасой и шлёпала себя по изящно вздёрнутой ягодице, — Отто считал этот жест недвусмысленным обещанием и начинал хрипло хихикать.
Бесси шествовала в его сознании.
На уроках они с Отто тайком развлекались тем, что изукрашивали непристойностями свои учебники по географии, наделяя обитателей тропиков отвислыми грудями и огромными органами.
А на клочках бумаги он писал грязные стишки об учителях и директоре.
Их учительницей была тощая краснолицая старая дева со злобно сверкающими глазами: глядя на неё, Юджин всегда вспоминал солдата, огниво и собак, мимо которых тому приходилось пробираться — с глазами, как блюдце, как мельничные жернова и как луна.
Её звали мисс Гуди, и Отто с тупым пристрастием к бессмысленным непристойностям, обычным у маленьких мальчиков, написал про неё:
У старухи Гуди
Хорошие груди.
А Юджин, направив свой огонь против директора, толстого, пухлого, щеголеватого молодого человека по фамилии Армстронг, всегда носившего в петлице гвоздику, которую он, кончив сечь провинившегося ученика, имел обыкновение изящно брать двумя пальцами и, полузакрыв глаза, нюхать чуткими ноздрями, создал в первых радостных потугах творчества десятки стишков в поношение Армстронга, его предков и его знакомства с мисс Гуди.
Теперь он весь день напролёт как одержимый сочинял стихи — всё новые непристойные вариации на ту же тему.
И у него не поднималась рука уничтожить их.
Его парта была набита стишками, смятыми в комочки, и однажды на уроке географии учительница поймала его врасплох.
Когда она, сверкая глазами, подскочила к нему, его кости словно стали резиновыми, а она выхватила заложенную между страниц учебника бумажку, на которой он писал.
На перемене она очистила его парту, прочла все стихи и со зловещим спокойствием велела ему после конца уроков пойти к директору.
— Зачем это?
Как ты думаешь, зачем это? — прошептал он пересохшими губами Отто Краузе.
— Влепит он тебе, и всё, — ответил Отто Краузе с хриплым смехом.
И все остальные ученики исподтишка дразнили его: перехватив его взгляд, они принимались тереть себя ладонью пониже спины и гримасничали, изображая невыносимое страдание.
У него всё оледенело внутри.
К физическому унижению он испытывал мучительное отвращение, источником которого не был страх и которое он сохранил на всю жизнь.
Он завидовал наглой душевной бесчувственности других мальчишек, но был не в силах подражать им — когда их наказывали, они громко вопили, чтобы смягчить наказание, а десять минут спустя хвастливо делали вид, будто им всё нипочем.
Он думал, что не вынесет того, чтобы его сёк жирный молодой человек с цветочком, — в три часа, белый как полотно, он вошёл в кабинет директора.
Когда Юджин вошел, Армстронг, щуря глаз и плотно сжав губы, несколько раз со свистом рассёк воздух тростью, которую держал в руке.
Позади него на столе аккуратной разглаженной стопкой лежали роковые рифмованные оскорбления.
— Это написал ты? — спросил директор, суживая глаза в крохотные щёлочки, чтобы напугать свою жертву.
— Да, — сказал Юджин.
Директор снова рассёк воздух тростью.
Он несколько раз бывал в гостях у Дейзи и ел за обильным столом Ганта.
Он прекрасно это помнил.
— Что я тебе сделал, сынок, что ты так ко мне относишься? — спросил он, внезапно переходя на тон хнычущего великодушия.
— Н-н-ничего, — сказал Юджин.
— Как ты думаешь, это когда-нибудь повторится? — спросил директор прежним грозным голосом.
— Н-нет, сэр, — прошелестел Юджин.
— Ну, хорошо, — величественно сказал Бог, отбрасывая трость.
— Можешь идти.
Ноги Юджина перестали подгибаться, только когда он дошёл до площадки для игр.
Зато и чудесная осень, и песни, которые они пели; сбор урожая и раскраска листьев; и «сегодня нет занятий», и «взмывая в высоту», и ещё про поезд — «станции мелькают мимо»; тихие золотые дни, распахивающие врата желания, дымчатое солнце, дробный шорох падающих листьев.
— Каждая маленькая снежинка отличается по форме от всех остальных.
— Гошподи! Каждая-каждая, мишш Пратт?
— Да, каждая маленькая снежинка из всех, какие когда-либо были.
Природа никогда не повторяется.
— Ух ты!
У Бена росла борода, он уже брился.
Он валил Юджина на кожаный диван и часами играл с братишкой, царапая нежные щёки щетинистым подбородком.
Юджин визжал.
— Вот когда ты сумеешь так сделать, ты будешь мужчиной, — говорил Бен.