— Да, один, — ответил он.
— Разве не в одиночестве девятнадцать веков назад вступил на свой путь Тот, кто был более велик, чем я?
— Один?
Один?
— У неё вырвалось рыдание.
— Но прежде чем уехать, — помолчав, продолжал он голосом, которому тщетно пытался придать твердость, — я хотел бы сказать вам…
Он умолк, пытаясь совладать со своими чувствами.
— Что? — прошептала она.
— …что я никогда не забуду вас, чудесный ребёнок.
Никогда!
Он резко повернулся, собираясь уйти, но его остановил вырвавшийся у неё крик: — Нет, вы поедете не один! Не один!
Он обернулся как подстреленный.
— О чём вы говорите?
О чём? — хрипло вскричал он.
— О, неужели вы не видите?
Поймите же, поймите!
— Она умоляюще протянула к нему свои маленькие ручки, и голос её пресёкся.
— Грейс!
Грейс!
Это правда?
— Глупенький!
Милый, слепой, смешной мальчик!
Неужели вы не замечали, что всё это время… с той самой минуты, когда я услышала, как вы проповедовали перед бедняками Мэрфи-стрит?..
Он прижал её к себе в яростном объятии; её тоненькая фигурка покорно прильнула к нему, округлые руки нежно скользнули по его широким плечам, сомкнулись на его шее и привлекли к ней его тёмнокудрую голову, а он запечатлевал жадные поцелуи на её закрытых глазах, на её алебастровом горле, на лепестках её полураскрытых, свежих, юных губ.
— Не один, — прошептала она. — Вечно вместе. — Вечно, — ответил он торжественно.
— Клянусь именем божьим.
Органная музыка гремела теперь под сводами хвалебным благодарственным гимном, наполняя огромную темную церковь звуками радости.
И по морщинистым щекам старого Майкла, вкладывавшего в эту музыку всю свою душу, катились слёзы, но он счастливо улыбался сквозь эти слёзы, глядя тускнеющими глазами на два юные существа, вновь разыгрывающие извечную сказку юности и любви, и шептал:
— Аз есмь воскресение и жизнь, Альфа и Омега, начало и конец, Первый и Последний…
Юджин посмотрел мокрыми глазами на свет, который лился в окно библиотеки, быстро замигал, сглотнул и изо всех сил высморкался.
Да!
О да!
…Шайка туземцев, убедившихся, что им больше нечего опасаться, и разъярённых понесёнными потерями, начала медленно подбираться к подножью утёса во главе с Таоми, который, пританцовывая от бешенства, уродливый, как демон, благодаря боевой раскраске, подбадривал остальных, понукал их визгливым голосом.
Гленденнинг, ещё раз оглядев пустые патронные сумки, негромко выругался, а потом взглянул вниз, на беснующуюся орду, и с мрачной решимостью вложил два последних патрона в барабан своего кольта.
— Для нас? — спросила она негромко.
Он кивнул.
— Это конец? — прошептала она тихо, но бесстрашно.
Он вновь кивнул и на мгновение отвернулся.
Потом он вновь обратил к ней посеревшее лицо.
— Это смерть, Вероника, — глухо произнёс он. — И теперь я могу сказать всё.
— Я слушаю, Брюс, — ответила она еле слышно.
Впервые она назвала его по имени, и его сердце исполнилось восторга.
— Я люблю вас, Вероника, — сказал он.
— Я полюбил вас в тот самый миг, когда нашёл на берегу ваше бесчувственное тело, я любил вас все те ночи, которые провёл перед вашей палаткой, прислушиваясь к вашему спокойному дыханию внутри неё, и я люблю вас теперь, в этот час нашей смерти, которая освобождает меня от долга, предписывавшего мне молчание.
— Милый, милый! — прошептала она, и он увидел, что её лицо влажно от слёз.
— Почему вы молчали?
Я полюбила вас с первого взгляда.
Она прильнула к нему, полуоткрыв трепетные губы, дыша неровно и прерывисто, и когда его обнажённые руки сомкнулись вокруг неё в яростном объятии, их губы встретились на один бесконечный миг блаженства, последний миг жизни и экстаза, в котором так долго сдерживаемое томление обрело свободу и триумф — теперь, в торжествующий миг их смерти.
Далёкий громовой раскат сотряс воздух.
Гленденнинг быстро поднял голову и от удивления даже протёр глаза.