А это всё воображение.
Да в половине случаев, когда мы думаем, что больны, — это только воображение, и ничего больше.
Я помню, как три года назад я заболела воспалением лёгких, когда была учительницей в посёлке Хомини.
Все думали, что мне не выжить, но я всё-таки выкарабкалась; вот, помню, сидела я в постели — выздоравливающая, как говорится; а помню я это потому, что старый доктор Флетчер только что ушёл, а когда он выходил, я видела, как он покачал головой, глядя на мою двоюродную сестру Салли.
«Да как же это, Элиза, — сказала она, едва он вышел, — он говорит, что ты кашляешь кровью: у тебя чахотка, это ясно, как день».
«Пф!» — отвечаю я и, помню, рассмеялась, потому что твёрдо решила считать всё это шуткой; а про себя я подумала: не поддамся и всех их ещё оставлю в дураках.
«Не верю, — говорю я. Она встряхнула головой и поджала губы. — А к тому же, Салли, — говорю я, — все мы когда-нибудь там будем, так что нечего беспокоиться!
Это может случиться завтра, а может попозже, да ведь когда-нибудь случится же!"
— О господи! — сказал Оливер, грустно покачивая головой.
— Тут вы попали в самую точку.
Лучше не скажешь.
«Боже милосердный, — подумал он с полной муки внутренней усмешкой.
— И долго ещё это будет продолжаться?
Но она красотка, что верно, то верно».
Он одобрительно оглядел её подтянутую стройную фигуру, заметил её молочно-белую кожу, тёмно-карие глаза, смотревшие как-то по-детски, и иссиня-чёрные волосы, которые были зачёсаны кверху, открывая высокий белый лоб.
У неё была странная привычка поджимать губы перед тем, как что-нибудь сказать; она любила говорить неторопливо и переходила к делу только после бесконечных блужданий по закоулкам памяти и по всей гамме обертонов, с эгоцентрическим наслаждением смакуя золотую процессию всего, что она когда-нибудь говорила, делала, чувствовала, думала, видела или отвечала.
Пока он разглядывал её, она вдруг умолкла, прижала к подбородку руку, аккуратно затянутую в перчатку, и стала смотреть прямо перед собой, задумчиво поджав губы.
— Ну, — сказала она затем, — если вы заботитесь о своём здоровье и много лежите, вам нужно чем-то занимать свои мысли.
Она открыла кожаный саквояж и достала из него визитную карточку и две толстые книги.
— Меня зовут, — произнесла она внушительно, с неторопливой чёткостью, — Элиза Пентленд, и я представляю издательство Ларкина.
Она выговаривала каждое слово важно, с гордым самодовольством.
«Боже милосердный!
Она продает книги!» — подумал Гант.
— Мы предлагаем, — сказала Элиза, открывая огромную жёлтую книгу с прихотливыми виньетками из пик, флагов и лавровых венков, — стихотворный альманах «Жемчужины поэзии для очага и камина», а также сборник Ларкина «Домашний врач, или Книга домашних средств», в котором даны указания о лечении и предупреждении свыше пятисот болезней.
— Ну, — со слабой усмешкой сказал Гант, лизнув большой палец, — тут уж я, наверное, отыщу, какая у меня болезнь.
— Конечно! — ответила Элиза с уверенным кивком. — Как говорится, стихи можете почитать для блага души, а Ларкина — для блага тела.
— Я люблю стихи, — сказал Гант, перелистывая альманах и с интересом задержавшись на разделе, озаглавленном «Песни шпор и сабель».
— В детстве я мог по часу декламировать их наизусть.
Он купил обе книги.
Элиза убрала в саквояж свои образчики и выпрямилась, обводя внимательным взглядом пыльную маленькую контору.
— Как идёт торговля? — спросила она.
— Не очень, — грустно ответил Оливер.
— Даже на хлеб не хватает.
Я чужак в чужой земле.
— Пф! — весело сказала Элиза.
— Просто вам надо почаще выходить из дома и знакомиться с людьми.
Вам надо отвлечься и поменьше думать о себе.
На вашем месте я бы даром времени не теряла и постаралась внести свою лепту в развитие нашего города.
У нас тут есть всё, что требуется для большого города, — пейзаж, климат, естественные богатства, и мы все должны работать вместе.
Будь у меня две-три тысячи долларов, я бы знала, что делать. — Она деловито ему подмигнула и продолжала, как-то странно, по-мужски, взмахивая рукой, полусжатой в кулак с вытянутым указательным пальнем.
— Видите этот угол? Тут, где ваша мастерская?
В ближайшие годы он будет стоить вдвое дороже.
Да, будет, — она повторила тот же мужской жест.
— Тут когда-нибудь проложат улицу, это ясно, как божий день.
А тогда, — она задумчиво поджала губы, — эта недвижимая собственность будет стоить больших денег.
Она продолжала говорить о недвижимой собственности со странной задумчивой жадностью.
Город был для неё гигантским чертежом, её голова была набита цифрами и оценками: кому принадлежал участок, кто его продал, продажная цена, реальная стоимость, будущая стоимость, первая и вторая закладные и так далее.
Когда она кончила, Оливер, вспоминая Сидней, произнёс со жгучим отвращением:
— У меня больше никогда в жизни не будет никакой недвижимости — кроме, конечно, дома.
Это страшное проклятие: одни заботы, а в конце концов всё заберёт сборщик налогов.